Ошибаешься.

Питер… — Я потянулась включить фары, но он остановил меня, взяв за руку дрожащими пальцами.

Нет, — сказал он. — Я уже мертв. Ты помогаешь мне только измениться.

Я ему не верила. Не хотела верить.

— Питер, ты еще так много не пробовал. Ты должен попытаться. Каждый день появляются новые лекарства. Я даже знаю, кто тебе поможет.

Трент, — подумала я, и сама себя выругала. Что это я придумала?

— Я пробовал все, — тихо сказал Питер. — Легальное и нет. Слышал все уверения, верил обещаниям, пока впереди не осталось ничего, только смерть. Меня переставляют с места на место, как настольную лампу. Рэйчел… — Его голос прервался. — Ты не поймешь, ты еще живая. А я нет, и если это случится с тобой… Ты просто поймешь.

Машина впереди мигнула стоп-сигналом, и я сняла ногу с газа.

Зато лампа освещает комнату, — слабо запротестовала я.

Если лампочка сгорела — нет.

Он поставил локоть на окно и уперся подбородком в ладонь. Заходящее солнце вспыхивало на нем из-за мостовых опор.

— Может, смерть станет мне спасением, — сказал он под грохот встречного грузовика. — Может, после смерти я смогу делать добро. Живому мне это не удавалось.

Я с трудом проглотила ком в горле. После смерти он вообще ничего делать не станет, если только это не будет нужно непосредственно ему самому.

Все будет хорошо, — продолжил Питер. — Смерти я не боюсь. Я боюсь умирания. То есть не то что процесса, а того, как буду умирать. — Он рассмеялся, но с горечью. — Де Лавинь говорил как-то, что только две вещи в совершенстве умеют делать все — рождаться и умирать. Стопроцентный успех. Так что я не ошибусь.

От мертвеца такое слышать интересно, — сказала я, задерживая дыхание — мимо проскочил большой грузовик, загромыхал по решетке, которую мы миновали. Все неправильно. Все это чудовищно неправильно.

Питер снял руку с окна и посмотрел на меня.

— Он сказал, что только одно от нас зависит в момент смерти — наши чувства. Можно трусить, а можно сохранять мужество. Я хочу встретить смерть смело — даже если будет больно. Я устал от боли, но еще немного выдержу.

Меня начало трясти, хотя воздух был нагрет заходящим солнцем, и окно у меня было опущено. Он навсегда лишится души. Вот эта искра созидания и сочувствия — она уйдет.

Можно… можно я задам тебе вопрос? — осмелилась я. Поток машин по встречной стал реже, я в душе взмолилась, чтобы не перекрыли еще одну полосу. Нет, наверное просто Ник ехал медленно, чтобы встретиться с нами посреди моста, как запланировано.

Какой?

Голос у него был усталый и измученный, у меня желудок узлом стянуло от его безнадежности.

— Когда Айви меня укусила, — сказала я, быстро глянув на Питера, — к ней перешла часть моей ауры. Она не только кровь брала, но и ауру. Не душу, только ауру. Понятно, что вирусу нужна кровь, чтобы оставаться активным, но только ли кровь?

По лицу у него ничего было не понять, и я продолжила, пользуясь моментом:

— Может, аура нужна разуму, чтобы защищаться. Может, еще живому разуму нужна иллюзия присутствия души, или он постарается убить тело, чтобы душа, разум и тело снова пришли в гармонию.

Питер посмотрел на меня глазами Ника, и я, наконец, увидела его таким, какой он есть: испуганным человеком, который вступает в новый мир без страховочной сетки; невероятно сильный и печально хрупкий, зависимый оттого, кто удержит его разум в теле, когда душа его покинет.

Он промолчал, подтвердив мою догадку.