— Эй! — позвал добравшийся до окна человек. Он цеплялся за пустую раму толстыми пальцами, на одном было обручальное кольцо. — Как вы там?

Да просто в шоколаде!.. Я тупо моргала ему в лицо. Хотела что-то сказать, но губы не шевелились. Вылетел какой-то жуткий звук.

Не двигайтесь. Я вызвал скорую, а вам лучше не шевелиться. — Он глянул на Питера и отвернулся. Слышно было, как его вырвало.

Питер, — прошептала я. В груди жгло, дышать нормально не удавалось, и я дышала мелкими вдохами, силясь отстегнуть ремень. Наконец удалось, и под крики людей, сбегавшихся как муравьи на дохлую гусеницу, я высвободила ногу. Пока еще нигде не болело, но ясно было, что это ненадолго.

Питер, — позвала я опять, трогая его лицо. Глаза у него были закрыты, но он дышал. Из рваной раны над глазом текла кровь. Я отстегнула его ремень, веки у него затрепетали.

Рэйчел? — сказал он, кривясь от боли. — Я еще не мертв?

Нет, солнышко, — ответила я, гладя его по щеке. Порой переход от жизни к смерти происходит в один миг, но не с такими ранами, и не когда солнце еще высоко. Его ждет долгий сон, и только потом он встанет невредимым и жаждущим. Я сумела выдавить улыбку, сняла амулет от боли и надела на него. У меня только в груди болело, а больше я ничего не чувствовала, все онемело и внутри, и снаружи.

Питер был страшно бледен, на коленях у него лужей собиралась кровь.

Все хорошо, — сказала я, окровавленными пальцами поправляя на нем плащ, чтобы не смотреть на его грудь. — Ноги у тебя в полном порядке, и руки тоже. На лбу порез, и грудная клетка очень пострадала. Но через неделю ты поведешь меня танцевать.

Выходи, — прошептал он. — Выбирайся и взорви грузовик. Черт, даже умереть нормально не могу. Не хочу гореть… — Он заплакал, слезы промыли дорожки на окровавленном лице, — Не хочу гореть…

Мне казалось, он не выживет, даже если скорая успеет вовремя.

— И не надо. Я не буду тебя сжигать.

Сейчас меня стошнит. Все к тому идет.

— Я боюсь, — простонал он. Воздух с бульканьем выходил из его залитых кровью легких. Только бы он кашлять не начал…

По осколкам разбитого стекла я придвинулась к Питеру, осторожно притянула к себе исковерканное тело.

Солнце светит, — сказала я, зажмуриваясь от нахлынувших воспоминаний об отце. — Точно как ты хотел. Ты чувствуешь? Уже скоро. Я буду с тобой.

Спасибо, — сказал он пугающе слабым голосом. — Спасибо, что попыталась включить фары. Мне показалось даже, что меня как будто стоит спасать.

У меня горло сдавило.

— Тебя стоит спасать.

Слезы лились у меня по щекам, я нежно-нежно его укачивала. Он дышал с жуткими всхлипами — это говорила сама боль, и меня пронзило состраданием. Он вздрогнул всем телом, я прижала его крепче, хоть и знала, что делаю ему больно. Слезы обжигали мне руку. Вокруг шумели люди, но нас никто не тронет. Мы отделены от них вечностью.

Тело Питера вдруг осознало, что умирает, и с подстегнутой адреналином силой принялось бороться за жизнь. Прижав его голову к груди, я удерживала его в ожидании судорог и зарыдала, когда они принялись сотрясать его, будто вырывая тело у души.

Черт, черт, черт. Со мной это уже было. Почему мне выпало это опять?

Питер затих.

Укачивая его — теперь ради себя, не ради него, — я рыдала так, что становилось больно моим несчастным ребрам. Пусть, пусть бы только это было правильно! Пусть не зря!

Но мне казалось, что все неправильно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Рэйчел! — крикнул Дженкс; он, оказывается, тут стоял.