Человек в парике тихо засмеялся:

— Смел… Да полно, не глуп ли?

Боратынский молча посмотрел на человека.

— Будешь ли говорить? Будешь ли виниться?

— Мне виниться не в чем, — твердо произнес Боратынский.

— Ах ты: «не в чем»… — передразнил его человек. — Повинись, молчун… Не то отдадим тебя кату  в руки и захочешь что сказать, да поздно будет.

— Ни теперь мне не в чем виниться, ни после ничего говорить не стану.

— Ишь ты, смелый какой. И не такие тут разговорчивыми делались, сударь мой. Кат мастер умелый, живо тебя разденет. Да и плеть у него знатная. Не только одежду, кожу с тебя снимет и будешь ты, сударик, на всю жизнь кнутом меченый, — забавлялся да усмехался человек в парике.

— Что же. — Иван перевел дух. — Стало, так тому и быть. Не повинен я ничему, за чужие грехи страдаю, — усмехнулся он вдруг.

— Вот как? За чужие грехи? — человек строго свел брови. — Все вы тут безвинные страдальцы! А на его светлость господина герцога Курляндского кто злой умысел имел? Не ты ли, сударь?

— Не я, — покачал головой Боратынский.

— Так-с… — протянул человек. — Что же, дело твое мне ясное. Говорить ты отказываешься, виниться не хочешь… Эй! — человек махнул рукою кату и его подручным.

Боратынского тут же взяли под руки. Он почувствовал, как с него сняли башмаки, кафтан… Под ногами стало холодно, пол был каменный, ледяной.

— Нынче мне недосуг с тобою тут рассусоливать, — сказал человек, поглядывая на Ивана. — Да и другие люди есть, которые поговорить с тобою захотят. Завтра, завтра…

Человек кивнул солдатам, и они поволокли полураздетого Боратынского назад, в его камеру.

— Повезло тебе, — услышал он за своей спиной шепот. — Сегодня уж от тебя отстали. Видно, и впрямь времени нету… Допрос-то дело долгое…

Иван было хотел обернуться, но его толкнули в спину, и он едва не споткнулся.

Боратынский шел, чувствуя под ногами каждый камень узилища.

«Отсрочка… Надолго ли? — думал он. — Сегодня повезло, что ж о том жалеть, а там как знать… Но что бы ни было я выдержу», — упрямо подумал Иван.

12

Карета с гербом графини Болховской скромно подъехала к дворцу Бирона. Подъехала с черного хода, тайно. Сама графиня осталась в экипаже, Любава же, укутанная в черный длинный плащ, вышла наружу, поддерживаемая слугами. Ее препроводили внутрь. Девушка только беспомощно обернулась и бросила взгляд на тетку, бледное лицо которой тонуло в сумерках кареты.

Внутри дворца роскошь предметов перемежалась блеском стенной позолоты и ослепительно белой лепниной потолка. Любава в миг растеряла всю свою решимость. Как она станет говорить с герцогом, о чем? В этаких хоромах говорить с их хозяином… Сможет ли она? Сможет, непременно сможет! Любовь придаст ей сил. При этой мысли девушка приободрилась. Ей даже стало не так страшно. Мысль о том, что Иван может быть спасен, показалась ей настолько прекрасной, что все то, что предстоит ей, быть может, пережить здесь, меркло перед сознанием этого. Какие мучения переживал он в застенках Тайной канцелярии… Об этом страшно было и помыслить! Что по сравнению с его страданиями были ее теперешние тягостные чувства? Так, пустяк, который скоро забудется.

Слуги вокруг, безмолвные и все как один какие-то насмешливые, сновали мимо нее, не обращая ровно никакого внимания на гостью. Величавый дворецкий лишь указал ей на стул, на который Любава и села.