Пуховик ему было жалко, он как будто даже затрещал по шву. Михаил Иванович чуть не захныкал в тот момент и едва сдержался, чтобы по руке Осипова не ударить.

Пуховик достался ему от внучатого племянника. Они были одной комплекции, и парень, однажды высмеяв ватник деда, натянул на него свой пуховик.

– Не новый, конечно, но фирменный, теплый, носи на здоровье, – сопроводил он свой подарок словами.

Михаил Иванович отнесся к легкой куртке с недоверием. Как она может греть, если весу в ней полкило? Но потом убедился, что греет. И каждую зиму теперь из него не вылезал. Пятую зиму, если быть точным. Ткань ветшала и требовала бережного к себе отношения. А Осипов хватает, понимаешь!

Следом за этим грубияном подлила масла в огонь и их участковая – Мария Сергеевна Климова. Вот уж от кого не ожидал Михаил Иванович претензий, так это от нее.

– Прекратите устраивать беспредел, гражданин Пачкин! – сурово сведя брови, выпалила она, позвонив в его квартиру на следующий день после убийства Зины. – Вы понимаете, что нарушаете закон?

– Я?! Нарушаю?!

Он – честно – не нашелся, что ей ответить. Еще и обиделся до глубины души.

– Вы устраиваете саботаж, демонизируете Карелина…

И так далее, и все в таком же духе.

Из всего сказанного ею Пачкин понял одно: этот убийца, уголовник, маньяк находится под защитой полиции. У него иммунитет, понимаете ли! В отличие от всех других нормальных граждан, это чудовище находится в привилегированном положении. Их всех можно обижать, преследовать, убивать, а Карелина нельзя!

Вот и разболелся Михаил Иванович после таких выпадов в свой адрес. И не пошел в полицию, чтобы сигнализировать как прежде. А ведь ему, оказывается, было что им рассказать. Он вспомнил нечто такое…

– Хрен вам, сволочи, – скрипел он зубами от злости и боли. – Сами ищите!

Михаил Иванович, простонав, опустил ноги с дивана на пол. Нашарил тапки, вдел в них голые ступни и пошаркал на кухню. Там у него в пол-литровой банке имелся отвар. Принесла знакомая из его подъезда – Валя Миронова. Хорошая женщина, добрая, отзывчивая. Дочка ее доктором работала в какой-то клинике большой в самом центре Москвы. Вот и консультировала заболевших друзей своей матери.

Он, сильно морщась от противного лекарства, успел сделать лишь три глотка. В дверь позвонили.

– Ты? – отступил от двери Пачкин, впуская Валю. – Все нормально?

Они теперь всегда так друг друга спрашивали. После того страшного случая в их дворе, когда восемь с лишним лет назад их подругу – Машу Сидорову – забил до смерти Карелин.

– Нормально. У меня нормально, – отозвалась Валентина, протискиваясь полным телом мимо него в дверной проем входной двери. – Молока тебе обезжиренного принесла. Дочка сказала, понемногу можно в кашу добавлять. Да почту твою из ящика вытащила. А то за два дня ящик весь раздулся.

Она скинула с ног войлочные туфли, пошла в одних махровых носках в кухню. Вытащила картонную тубу с молоком. Буханку зернового хлеба. Пачку овсяных хлопьев.

– Если тебе недосуг, Миша, давай сама сварю тебе кашу.

Валя уже достала из шкафа ковшик на литр. Залила овсяные хлопья водой, поставила на плиту. Ее полная фигура в длинном вязаном платье перемещалась по его кухне плавно, не раздражая.

– Почту посмотри, Миша. Там какие-то конверты торчали, – посоветовала она, помешивая кашу.

Пачкин почту кучей положил на обувную тумбочку. Не до корреспонденции ему было. В боку ныло, на душе кошки скребли.

– Успею, – отмахнулся он, с кряхтеньем усаживаясь за обеденный стол, накрытый яркой клеенкой. – Кашки вот поем…

– Ну, смотри, как знаешь, – отозвалась Валя, добавляя немного молока из пакета.