Это удар ниже пояса, но Рут не жалеет.

Она не хочет ссориться с лучшей подругой. И честно говоря, сама не знает, принесет ли пользу то, что она задумала. Пользу Коко или кому-то еще. Но это лучше, чем сидеть сложа руки.

Бет не поймет. Никогда не поймет.

Тебе повезло не умереть, поэтому на тебе и ответственность.

Этой ночью Рут лежит без сна и размышляет: а если бы вся ее выдумка оказалась правдой? Если бы она действительно собирала материал для подкаста «Другие женщины». Что бы она чувствовала, если бы этот материал не касался ее лично и она занималась бы этим исключительно по причине нездорового любопытства? Кем бы она была, если бы ее интерес к убийствам был продиктован всего лишь их зловещей притягательностью – как у тех, кто помешан на новостях о несчастных случаях или стихийных бедствиях?

В детстве любимой вещью Рут был старый атлас, принадлежавший ее маме, когда та была еще ребенком. Пыльный фолиант в тканевом переплете, размером почти как она сама, если поставить его вертикально и подпереть. На длинной вклейке в самой его середине открывалась карта тектонических плит Земли. Рут любила обводить пальчиком эти плиты и континенты, которые укладывались в их границы. Тогда она еще не знала, что на поверхности Земли все тоже нестабильно – почти как эти смещающиеся тектонические плиты. Что границы могут быть запросто перерисованы и даже самая надежная информация, напечатанная в миллионах книг, может однажды устареть. Тогда ей казалось, для того чтобы ландшафт стал неузнаваемым, должно пройти не меньше миллиона лет. Она и представить не могла, что мир меняется с бешеной скоростью. Что целые страны исчезают в мгновение ока.

Вспомнив сейчас об этом старом зеленом атласе, Рут задается вопросом, могла ли она стать геологом, если бы все сложилось иначе.

– Вам так нравятся эти ваши геологические метафоры, – заметила однажды психотерапевт.

Рут смутилась, когда услышала это от Кортни. Пожала плечами и ответила, что она хотя бы не воображает себя гигантским насекомым (в то время она читала Кафку), и у них завязалась новая дискуссия о том, откуда у нее вообще такая потребность – чем-то себя воображать.

Под утро Рут все-таки погружается в сон, но его почти сразу прерывает звонок матери – она сейчас в Европе. Когда Рут намекает на разницу во времени, Синтия смущенно извиняется.

– Прости, дорогая. – Голос, доносящийся из приморской деревушки на Итальянской Ривьере, еле слышен в телефоне. – Я знаю, что ты работаешь допоздна, и не хотела тебя будить. Просто все время путаюсь в этих часовых поясах.

В этих часовых поясах… Их всего два. Рут старается не закатывать глаза, хоть мама сейчас и не увидит.

– Ладно, мам, – говорит она. – Я все равно не спала.

– А почему ты не спишь в такую рань?

Несмотря на помехи на линии, Рут слышит, как меняется ее тон. От внезапного прилива беспокойства слова звучат резче и вопрос больше похож на обвинение. Синтия в своем репертуаре – боится спросить в лоб, не случилось ли чего.

Рут прибегает к обычному оправданию – «выводила Ресслера» – и быстро меняет тему: спрашивает мать, что вкусненького она попробовала. Притворяется, что от этих рассказов у нее текут слюнки, хотя на самом деле желудок уже настолько ссохся, что она не помнит, когда по-настоящему наслаждалась едой.

В конце разговора Синтия еще раз приглашает дочь провести у нее лето, а Рут еще раз обещает подумать над предложением. Очередная ложь, которая по счету – и не упомнить.

Проходит немногим больше часа, и уже в более приличное время – в половину восьмого – звонит Джо:

– Проверка связи, детеныш.