Не удовлетворенная ответом, Юнона прищуривается. Как будто чувствует, что сказано далеко не все.

– У кого еще вы будете брать интервью для подкаста? Вы не говорили.

– Вся эта затея для меня в новинку. – Рут изображает непринужденную улыбку. – Но обещаю: как только я побольше узнаю о других моих собеседниках, расскажу тебе все, что будет можно.

Выходит, солгать Юноне ей тоже ничего не стоит.

Юнона морщит нос и кивает.

– Ладно, – соглашается она и объявляет, что пора идти назад: вот-вот начнется прилив.

На ферму они возвращаются ближе к вечеру. Пока Юнона паркует машину, на крыльцо выходит хмурая Роза.

– Было бы неплохо сообщить, где вы, – укоризненно говорит она, пока ее дочь и Рут выбираются из машины.

– Кстати, о сообщениях… – Юнона оборачивается к Рут, не обращая внимания на материнский упрек. – В доме сигнала точно нет, а если встать вон там, – она показывает рукой на небольшую возвышенность справа, – как минимум пара полосок на телефоне появится.

– Эта ферма досталась нам с Питером от его родителей, и мы знали, что она на отшибе, – говорит Роза, ведя Рут и Юнону в дом. – Но мы понятия не имели, что нас здесь ждет. Вернее, чего мы будем здесь лишены. Это одна из причин, почему девочки живут в городском интернате. Моих старых энциклопедий уже недостаточно для школьных проектов. Хотя нам без конца обещают, что новую вышку сотовой связи вот-вот установят.

Наверное, Розе больно упоминать Питера в историях об их прошлой жизни, думает Рут. Она уже заметила, что на фотографиях, развешенных в рамочках по дому, его нет. Портретов Юноны и Минни множество, но ни на одном снимке рядом с девочками нет их отца. А еще на стенах есть несколько фото Розы – только не из детства.

В истории этого дома полно белых пятен.

Рут перебарывает желание заглянуть в телефон, соглашается на предложение Розы выпить бокал вина и усаживается с ней за кухонный стол. На улице тем временем уже сгущаются сумерки.

Начался дождь, по жестяной крыше кухни исполняют симфонию тяжелые капли. Мерцают выставленные Юноной на подоконнике восковые свечи в баночках. Сегодня она отвечает за атмосферу: работает ди-джеем, подбирая в телефоне треки. Большая часть местной музыки, которую она включает для Рут, навевает грусть, в том числе и те композиции, что, судя по ритму, предназначены для танцполов и ночных вечеринок. В них поется о доме, о родине, а исполнение на языке маори усиливает лирический эффект. Прониклась даже Юнона, несмотря на свои уверения, что готова хоть сейчас уехать отсюда навсегда.

Рут разрешает себе взгрустнуть по Нью-Йорку. После насыщенного дня она вдруг понимает, как соскучилась по «Суини» и по Ресслеру. По его особенному запаху кукурузной соломки. По его прекрасным висячим ушам и по тому, как он поскуливает, вытягивая шею. У дядей ее псу хорошо и безопасно, Рут это точно знает и вроде бы должна радоваться, но почему-то от этой мысли она чувствует себя здесь еще более одинокой.

Возможно, из-за музыки.

Эти мелодии, и свечи, и дождь за окном – с ними в доме совершенно иные ощущения. В его уединенности, во всех его изъянах есть своя прелесть, и под ее воздействием Роза преображается тоже. При свете свечей Рут наконец различает в ней еле уловимые черты той девушки из прошлого. В ее лице есть нечто притягательное, чего Рут до сих пор не замечала. Сосредоточенность, с которой Роза с закрытыми глазами раскачивается в такт музыке, делает ее почти… красивой.

Она говорит, что в молодости не была похожей на свою дочь. Выросла бы она такой же дерзкой, если бы ей не довелось поучиться в школе Хобен-Хайтс?

Чтобы погубить девушку, достаточно одного мужчины.