– Думаю, им многое пришлось осмыслить. – Рут выдает второй банальный комментарий за минуту.

– Что верно, то верно, – повторяет Хелен. – И после всего, что они пережили, у меня просто не было выбора – только отпустить.

– А вы остались? В Коннектикуте, я имею в виду. По-моему, я нигде не читала о том, что ваша семья там жила.

Рут горда тем, насколько (почти) искренне она ведет беседу.

– В то время было немного проще сохранить анонимность, – говорит Хелен, пристально глядя на Рут. – У нас остался дом. Я хотела, чтобы у детей было место, куда они при желании смогут вернуться. Но сама я в нем редко бывала с тех пор, как они уехали. Грустно жить в одиночестве в родовом гнезде.

– Но зачем переезжать аж в Норвегию? Это произошло… несколько лет спустя, верно?

Нужно притормозить – Рут чуть не выдала, что знает, как долго семейство Торрент владело тем домом в Коннектикуте.

– Пришла пора все начать с чистого листа. – На мгновение Хелен прикрывает глаза. – В Америке я навсегда останусь миссис Мартин Торрент. Когда стало ясно, что дети ко мне не вернутся, я тоже решила уехать.

«Ваш квартирант тоже не вернулся? – мысленно задает вопрос Рут. – Потому что и его арестовали за убийство ребенка?»

– А чем вы занимались, когда приехали сюда? – спрашивает она вместо этого.

От нее не ускользает, как Хелен вскидывает брови.

– Преподаванием, Рут-Энн. Только английского, а не музыки. Сейчас я на пенсии.

Рут не в силах удержаться – она вновь смотрит на полку с книгами Йонаса Нильссона. На этот раз Хелен отслеживает ее взгляд.

– У меня полно времени на чтение, – говорит она, отпивая вино.

– И у меня. – Рут поднимает свой бокал. – Хотя скандинавского нуара я читаю недостаточно.

Они долго смотрят друг другу в глаза, и ни одна не верит ни единому слову собеседницы. Вопрос только, кто первой в этом сознается.

Рут понимает: она не вправе злиться на Хелен, учитывая, сколько нагородила сама, чтобы сюда попасть. Но она проделала такой путь – не заявлять же теперь, что ей все известно о жизни Хелен в Коннектикуте. Так недалеко и до обвинений в укрывательстве преступника, поэтому Рут остается прибегнуть к приему, который используют при допросе неохотно идущих на контакт свидетелей. Иногда нужно дать им начать с другого места. Позволить рассказать свою историю. Несколько недель назад это сработало с Эмити. Возможно, сработает и с Хелен.

– Не возражаете, если следующую часть разговора я буду записывать? – спрашивает Рут и достает из сумки диктофон.

– Могу я сперва попросить вас не раскрывать, где я живу? – отвечает Хелен вопросом на вопрос.

Рут кивает.

И они приступают к беседе с самого очевидного места для начала истории.

– Какой вы были в детстве?

– Я мечтала быть девушкой из прогноза погоды, – говорит Хелен, глядя на диктофон, а затем с легкой улыбкой поднимает глаза на сбитую с толку Рут. – Все дело в нарядах, Рут-Энн. В пятидесятые годы ведущие прогноза погоды на телевидении выступали в невероятных туалетах. Длинные шелковые платья, меха, бриллианты. Они были королевами красоты. В те годы, для того чтобы читать прогноз в вечерних новостях, квалификации не требовалось. Нужно было просто быть красивой. А я вовсе такой не была, даже отец мне об этом говорил. Все это не должно было меня беспокоить. Отец получил методистское воспитание в Миннесоте. Для него много значила порядочность.