Лабиринт офисов и конференц-залов во время Второй мировой войны был бомбоубежищем, укрытием для Гувера и его друзей на случай ядерной угрозы. В Бюро решили, что будет уместно сослать отдел психологического анализа поведения и следственной поддержки в подвал без окон, в котором попахивало плесенью.

Замурованные в огромном склепе со своими делами — по расследованию самых отвратительных убийств и изнасилований, которые только происходили в стране, — агенты шутили (это был черный юмор, который помогал сохранить хоть какое-то здравомыслие), что живут и работают на глубине в десять раз большей, чем хоронят мертвецов.

Леоне вышел из лифта.

— Винс!

Он взглянул на своего коллегу, изумленного до крайней степени.

— Боб. Я не привидение.

— Господи, нет, конечно. Просто я удивлен, что ты у нас, вот и все. Что ты здесь делаешь?

— Насколько я помню, работаю, — ответил Винс, поворачиваясь в противоположном направлении.

Он вошел в туалет, в кабинку, и его охватил жар. От лекарств, а может, от нервов, украдкой подумал он. Его не было полгода.

Через пару кабинок кого-то тошнило.

Выйдя из кабинок, оба подошли к раковинам.

— Винс!

— Совсем плохо, Кен? — поинтересовался Леоне. Он открыл кран, набрал воды в ладони и промыл рот.

Лицо Кена было серым и опустошенным, взгляд — тревожным.

— Трое детей изнасилованы, головы размозжены выстрелом из дробовика. Мы не знаем, кто они, откуда. Не можем проверить по стоматологическим данным, потому что у них не осталось зубов. Об анализе ДНК не перестают твердить, но этим детям не придется на него рассчитывать.

— Да, пройдут годы, — сказал Винс. Когда долгожданная технология наконец появится, это будет просто чудо, но, не все так быстро.

Кен покачал головой, словно пытаясь освободиться от увиденного, Кен был лучшим спецом по профилированию, но так и не овладел способностью абстрагироваться и выстраивать стену между анализом и сочувствием. Это верный путь к язве, в лучшем случае.

— Когда дети, это всегда невыносимо, — с пониманием сказал Винс.

— Не знаю, сколько еще смогу выдержать все это, — признался он. — Жертвы одного возраста с моими мальчишками. По ночам я возвращаюсь домой… Представляешь, каково это?

— М-да.

Винс же по ночам возвращался к экрану большого телевизора. Семь лет он был в разводе. Старшая дочь сейчас ходила в колледж. Но он помнил, каких усилий стоило оставлять дела на работе, идти домой и притворяться нормальным.

— Я в прошлый уик-энд играл в гольф с Говардом, — сказал Кен. — Подумываю об учебно-исследовательском отделе.

— Учебно-исследовательском, значит. Хм… — Винс скорее сидел бы дома и лупил себя молотком по пальцам, чем пошел туда, но таков уж он был.

— Эй, — сказал Кен, опомнившись. — А ты что здесь делаешь?

Винс пожал плечами.

— Сегодня среда.

Все специалисты по профилированию преподавали по пятнадцать часов в неделю в академии ФБР и Национальной академии для офицеров правоохранительных органов. Тот, кто не работал на местах преступлений, по средам сидел в конференц-зале и разбирал факты по делам, делился своими соображениями, обменивался идеями.

ОПАП разросся за десять лет своего существования, и теперь там работали шестеро штатных специалистов по профилированию, которые помогали полицейским в расследовании трудных случаев преступлений. Когда Джон Дуглас стал главой подразделения по взаимодействию с ОПАП, профилировщики обзавелись собственной аббревиатурой — ОПР, составив костяк отдела помощи расследованию в рамках ОПАПа.