|
- Мне это до лампочки, - хмыкнул Чэпмэн. - Что я теряю? Еще меньше, чем вы. Он уже открывал дверь. - Чэпмэн, - мягко произнес Фрост. - Да? - Спасибо, что пришли. Извините, я немного не в себе. - Я понимаю, - вздохнул Чэпмэн. Он вышел и закрыл за собой дверь. Фрост слышал, как Чэпмэн поднялся по лестнице, как вышел в переулок. Наконец его шаги стихли. Глава 23 Будет ли и через тысячу лет сирень пахнуть точно так же? - размышляла Мона Кэмпбел. Перехватит ли дух у человека при виде луга, покрытого бледно-желтым ковром нарциссов? И останется ли вообще тогда место для сирени и нарциссов? Она тихо раскачивалась в старом кресле-качалке, которое нашла на чердаке, снесла вниз, очистила от пыли и паутины - чтобы раскачиваться и глядеть в окно на чудо летних зеленых сумерек. Скоро затеплятся светлячки, зарыдает козодой, от реки поднимется туман. Она сидела, раскачивалась, и мягкое благословение летнего вечера нисходило на нее, и не было ничего важнее, чем просто сидеть, раскачиваться, глядеть в окно и видеть, как зеленые цвета темнеют, становятся сизыми, как чернеют тени и наступающая прохлада ночи стирает из памяти все, кроме ощущения дневной жары. Вот и пришел час, - нашептывало ей сознание, изо всех сил старающееся напомнить о себе - и надо прийти, наконец, к решению. Но шепоток затих в сгущающейся темноте, думать не хотелось, хотелось просто сидеть, растворяясь в тишине. Фантазии, подумала Мона, все это только фантазии. Потому что в такой час, в сумерках, дышащих обновленной влажной землей, мысли могут быть лишь плодом воображения. Потому что все - и светляки, и сумерки, и запахи - все говорит о цикличности, о жизни и смерти, об этих составных частях космического начала и конца. Это надо запомнить надолго, сохранить в себе на те века, которые открылись перед человечеством - не перед всем родом, но перед каждым его представителем. Но она знала, что все забудет, ведь о таком думаешь не в молодости. Эти мысли - удел пожилых, безвкусно одетых людей, похожих на нее, слишком долго занимавшихся странными вещами. Зачем, например, ей женщине - математика? Ей хватило бы и арифметики, чтобы вести семейный бюджет. А на что еще дается женщине жизнь?! И почему она, Мона Кэмпбел, должна в одиночку искать ответ, дать который способен только Бог - если он существует? Если бы только знать, каким станет мир через тысячу лет - не в бытовых проявлениях, это неважно, это внешнее, но как изменится сам человек? Что будет с миром, когда все человечество станет вечно молодым? Придет ли мудрость, когда не станет ни морщинистых лиц, ни седых волос? Не уничтожат ли ее неувядающая плоть и неутомимая мускулатура? А доброта, терпение, раздумья - они оставят человека? Сможет ли тогда человек сидеть в кресле-качалке, глядеть как опускается вечер и находить удовлетворение в приходе темноты? Не окажется ли обманом вечная молодость? Не постигнет ли человечество вечная пустота, раздражение от бесконечности дней, разочарование в вечности? Что останется в человеке после десятитысячного бракосочетания, после миллиардного тыквенного пирога, после стотысячной весны с ее сиренью и нарциссами? Что нужно человеку больше, чем жизнь? Обойдется ли он меньшим, чем смерть? Она не могла ответить на эти вопросы, а ответить была должна - хотя бы себе, если уж не остальным. |
