Сержанту Хулу, который придержал им дверь, не требовалось особых приглашений: манера его отступления лишь свидетельствовала о том, что только строгое соблюдение дисциплины удерживало сержанта от того, чтобы выскочить из комнаты прежде своего начальника.

Несколько минут в комнате царило полное молчание, никто не сделал ни одного движения — все актеры из конспирации замерли словно замороженные. Почти все, напрягая слух, обратили свои взоры на дверь. Потом лорд Дэрракотт опустился в кресло у камина и дрожащими руками схватился за подлокотники. Лицо у него посерело, он смотрел прямо перед собой ничего не видящими глазами. Леди Аурелия взглянула на него, а затем отвела глаза, словно от непристойного зрелища. Когда Клод сел на диване и произнес: «Слава богу, все позади!» — она предупреждающе подняла палец и сказала:

— Не меняй своей позы, пока мы все не удостоверимся, что эти люди ушли. Поскольку вы все выбрали линию поведения столь преступную, сколь вульгарно неуместную, я вынуждена просить вас продолжать свой обман.

Клод снова улегся на диван, но не преминул заметить:

— Черт побери, мама! Если вы думаете, что мы выбирали… Кроме того, хотелось бы мне знать, что вы сами-то делали. То есть я хочу сказать…

— Мне прекрасно известно, что ты хочешь сказать, Клод. Прошу тебя, не воображай, что мое участие в этом унизительном представлении изменило мои принципы, — сурово произнесла ее светлость.

— Вы были превосходны, мама, — вставил Винсент. — Примите мои сердечные поздравления. Ваш выход я могу назвать кульминацией спектакля.

— Я возражаю против шаблонов, — заявила ее светлость. — Полагаю, я действительно ускорила уход таможенного офицера, но должна признаться: из того, что мне довелось увидеть, ваших способностей было бы достаточно и без моего вмешательства.

— Это все Хьюго, — сказала Антея с кривой улыбкой. — Это он все придумал. Мы не знали, что делать. Даже Винсент. Мы просто… мы делали то, что велел нам Хьюго. — Она провела рукой по глазам и добавила: — Это был бой Аякса! Я не хочу сказать, что остальные не были великолепны, особенно Клод. Твои стоны, Клод, почти заставили меня поверить, что ты страдаешь от приступа непереносимой боли.

— О, неужели? — горько спросил Клод. — На самом деле так оно и было. Хьюго уколол меня булавкой. — Он презрительно обвел взглядом своих родственников. — Да, могу поспорить, вы все думаете, что это чертовски смешно, но когда я увидел Хьюго рядом… Ну, черт с ним! Я понял, чего именно он добивается от меня, он мне это сказал, когда вешал перевязь, поэтому мог бы не втыкать в меня булавок. Как подумаю о том, что мне пришлось перенести сегодня, не говоря уже о том, что меня с ног до головы перепачкали кровью Ричмонда… Ну и сколько мне тут еще лежать? Эти тугие повязки чертовски неудобные, кроме того…

— Я тебе сочувствую, братец, но мама, как всегда, права. Нам нельзя расслабляться, иначе нас могут застать врасплох. У меня нет дурных предчувствий — ужасный опыт последних нескольких часов показал, что невозмутимая тупая физиономия нашего буйволоподобного кузена обманчива, но мы не можем рисковать целые сутки. Интересно, какую бойкую ложь он скармливает сейчас этому несчастному лейтенанту?

— Прискорбно сознавать, что джентльмен от рождения, а особенно тот, кто достиг высокого военного поста, вынужден заниматься позорящими его делишками, — заявила ее светлость с неуменьшившейся суровостью. — Тем не менее, он сознает, в чем заключается долг по отношению к семье. Это говорит в его пользу, и хотя я далеко не оправдываю его поведение, не могу отрицать, что считаю его приезд в усадьбу Дэрракоттов удачей, которой наше семейство не знало вот уже несколько лет.