— Вы принимали участие в штурме Буэнос-Айреса? — спросил Ричмонд.

— Ну, я бы не назвал это штурмом, — ответил Хьюго.

— Постыдно плохо организованная операция, — заметил Мэтью.

— А потом? — нетерпеливо спросил Ричмонд, не сводя горящих глаз с майора.

Хьюго улыбнулся ему:

— А потом я отправился домой в отпуск по болезни, потому что от меня остались кожа да кости.

— Бедный мальчик, — прошептала миссис Дэрракотт, в которой проснулся материнский инстинкт. — Ваша мама, должно быть, пришла в ужас. Но уверена, она быстро вас выходила.

— Нет, моя мама умерла за год до того, как я записался в армию, — ответил Хьюго.

— О, бедный мальчик! — уже громко воскликнула миссис Дэрракотт, бросая вызов неудовольствию своего свекра. — Но вероятно, у вас остались другие родственники?

— Дедушка. Моя мама была его единственной дочерью. От воздуха Йоркшира и доброй йоркширской пищи я быстро пошел на поправку.

— А вы были в Ла-Корунья? — спросил Ричмонд.

Хьюго кивнул. Но прежде чем Ричмонд успел продолжить расспросы о военной кампании, вмешался лорд Дэрракотт, заявив, что лично он не желает слушать никаких разговоров о войне за обеденным столом. Хьюго, воспринявший грубое замечание с непоколебимым спокойствием, переключился на похвалу яблочного пирога, немалый кусок которого съел с отменным аппетитом.

Остаток обеда прошел без происшествий. Первый раз, пожалуй, за все годы, что миссис Дэрракотт провела в усадьбе Дэрракоттов, она медлила подавать сигнал дамам вставать из-за стола. Ее обуяло материнское сострадание, и ей от всего сердца не хотелось оставлять своего громадного, но такого несчастного племянника на растерзание недружелюбно настроенным родственникам.

Но оказалось, что не Хьюго, а Клод навлек на себя гнев милорда. Когда со стола сняли скатерть, перед его светлостью по обычаю на стол поставили не только графины с портвейном и мадерой, но и три табакерки с разным табаком. Милорд слыл большим знатоком и смешивал для себя табак по особому рецепту, но для своих гостей предлагал «Олд Бьюроу», «Кинге Мартиник» и «Хардман-97». Он не стал предлагать свою табакерку никому, кроме Винсента, и был скорее удивлен, чем раздосадован, когда этот элегантный молодой человек, отклонив предложенную ему честь, вытащил собственную табакерку, открыл ее со щелчком большим пальцем, говоря:

— Попробуйте моего табака, сэр. Я ценю ваше мнение.

— Сам смешал, верно? — спросил его светлость. Он взял понюшку и критически втянул в ноздрю. — С бразильским переборщил, — заметил милорд. — Почему ты не обратился ко мне за рецептом? Ну все равно, ты еще зелен… — Тут он внезапно замолк, его взгляд в гневе остановился на Клоде, который вытащил из кармана маленький серебряный совочек и заячью лапку и приготовился, в счастливом неведении о злобном пристальном взгляде милорда, подцепить немного табака из табакерки, стоящей прямо перед ним.

— Какого черта?! — рыкнул его светлость таким голосом, что Клод вздрогнул, приподнял голову и выронил свой маленький совочек. — Ах ты! — рявкнул милорд. — Ах ты, попугай!

— Выброси эту штуку, дурак, — прошипел Мэтью с досадой в голосе. — Не строй из себя шута.

— И ничего я из себя не строю! — негодующе отозвался Клод. — Уверяю вас, господа. Это последний шик. Берете табак совочком, чтобы не запачкать пальцы, а если просыплете немного на фрак, тут же можете стряхнуть заячьей лапкой…

— Я не потерплю такой мерзкой глупости в своем доме! — громогласно возвестил его светлость.