— Мы перенапряжемся. Россия только и делает, что воюет. Финансовая система начала налаживаться, производство, не без твоего вмешательства, несколько подросло. Начнем со Швецией, начнут и османы. С Австрией напряженные отношения, они обязательно помогут туркам, пусть сперва и побоятся встревать напрямую, но итальянские владения у нас заберут, — Безбородко посмотрел на меня несколько обреченным взглядом. — Ты понимаешь, что начнется?

— Ваше сиятельство, а вы видите иные пути? — позволив себе чуть повысить голос, спросил я.

— В том-то и дело… Я обдумывал многие пути, но все идет к одному — к войне. На тебя рассчитывал, — сказал Безбородко, вновь поморщившись от боли.

— Я не оракул, — сказал я, разводя руками и думая, где сейчас может находится медик Базылевич, чтобы посмотрел канцлера.

— Не оракул? Это точно, — болезненно усмехнулся Безбородко.

— Ваше сиятельство, вы бы к медику обратились, — посоветовал я.

Александр Андреевич отмахнулся. Неужели я не так и сильно продлил жизнь этому человеку? Нет, нужно напрячь Базылевича. Пусть смотрит за канцлером. Как-то мне становится легко разговаривать с канцлером, чувствую его ко мне хорошее отношение. Такого человека мне бы не хотелось терять.

— Все, пойду, — сказал Безбородко через некоторое время, перекрестившись.

Показываться государю на глаза в таких обстоятельствах я счел для себя не целесообразно. Меня не подпустят без паркетного боя к «телу», пусть и сами придворные будут жаться в углу. Находиться рядом с Павлом Петровичем в период его великого гнева — это лотерея, в которой крайне мало выигрышных билетов, но есть даже черные метки.

* * *

Интерлюдия

Император Российский ходил неестественно большими шагами по приемной зале. Выстроенные, будто солдаты в каре, придворные провожали взглядом своего монарха, лишний раз опасаясь вздохнуть. Как-то недавно вздохнул, было дело, князь Александр Борисович Куракин в похожей ситуации и все, он уже не вице-канцлер Российской империи. И никому не интересно то, что князь не так, чтобы и исполнял свои обязанности. А раз, так и вовсе убыл в свое имение Надеждино под Саратовом.

Наверняка, не только поэтому император сменил вице-канцлера, а потому, что ошибочно считал Никиту Петровича Панина франкофилом. Сменяется вектор политики России, меняются исполнители. Но, на всякий случай, лучше дышать через раз.

— Доклад о состоянии дел флота на Балтике! — закричал Павел Петрович резко остановившись.

Все замерли, превратились в изваяния. Даже, обычно ведущий себя несколько фамильярно, Петр Алексеевич Пален, и тот почти что не моргал, и, не шевелясь, смотрел чуть в сторону от государя, чтобы не поймать взгляд русского монарха.

Из этой дворовой массы выделился, чуть прихрамывая старичок, старающийся держаться молодцевато, вот только в семьдесят лет это сложно делать. Между тем, президент Адмиралтейств-коллегии Иван Логинович Голенищев-Кутузов не выглядел пресмыкающимся и сжимающимся в страхе перед императорским гневом. Он знал Павла Петровича еще совсем малым ребенком, имел с ним неплохие контакты. Если не ему, старому адмиралу, то кому же еще прикрыть грудью остальных придворных и начать говорить с государем?

Все знали, что плохо заканчивается стремление заговорить с императором первым, когда Павел в таком вот состоянии крайнего расстройства. Его прадед, Петр Великий, вымещал свою злобу активнее, в такие моменты, становясь в крайней степени агрессивным и своей венценосной тяжелой рукой, порой и ногой, бил придворных до потери зубов и сломанных ребер. Павел не выдался статями, так что избиение от этого монарха было бы скорее комичным.

Но что мог сделать Павел Петрович, так выгнать из числа придворных, объявить свою немилость и запретить появляться при дворе.