По понедельникам и четвергам сюда также приходили посмотреть, как травят собаками привязанных быков. В другие дни здесь можно было встретить множество различных персонажей, характерных для Хокли‑ин‑зе‑Хоул. В юности я был одним из них, поскольку до того, как заняться исключительно кулачным боем, выступал в труппе фехтовальщиков, которые демонстрировали публике за деньги благородное искусство самообороны. Теперь такое редко увидишь, но, когда я был молодым человеком, я маршировал по городу с другими бойцами,одетыми в оборванную, но уважаемую военную форму, под барабанную дробь, а мальчишки раздавали листки с описанием захватывающих моментов нашего представления. Выступая в обветшавшем открытом театре неподалеку от Оксфорд‑стрит, я рисковал жизнью и здоровьем, меряясь силами с противником, демонстрируя свое искусство владения шпагой, когда каждый старался показать свое превосходство, не причинив другому серьезного вреда. Несмотря на то что мы щадили друг друга, обычно к концу представления я был в крови и в ранах; как воспоминание о тех подвигах у меня на теле до сих пор имеется множество шрамов. Когда импресарио спросил, не желаю ли я зарабатывать себе на жизнь кулачными боями, признаюсь, я пришел в восторг от перспективы такой легкой работы.

Я увлекся воспоминаниями о тех ужасных временах, но питейное заведение быстро напомнило мне о том, какова была жизнь в этой части города. У «Бесстыжей Молль» почти не было окон, поскольку ее гости не хотели видеть окружающий их мир и у них было еще меньше желания, чтобы окружающие смотрели на них. Увидев Бесстыжую Молль, я изо всех сил постарался не обращать внимания на вонь. Она стояла у стойки, оживленно беседуя с изможденным карманником, – я знал его по имени, но никогда не искал более близкого знакомства. Они оба склонились над кучей бумаг, в которых я признал с того места, где находился, билеты нелегальной лотереи. Молль, подобно другим трактирщикам в этой части города, продавала билеты в своей таверне. Выигрыши были всегда крошечными, жеребьевка – мошеннической, а доход Молль получала приличный.

Молль зачесывала волосы наверх, копируя модные прически благородных дам. На ней было платье с низким вырезом, открывавшее пышную, но морщинистую грудь. Количество краски на ее лице выдавало в ней женщину, верившую, будто эти неестественные и грубые цвета способны не обмануть, а ослепить, поскольку ее кожа напомнила мне сухую кору, готовую осыпаться с дерева. Несмотря на всю свою нелепость, Молль пользовалась популярностью и часто снабжала меня ценными новостями о жизни задворок и воровских притонов.

При моем появлении карманник прервал беседу с Молль и нахмурился. До меня донеслись слова «Уивер, жид», но ничего больше я распознать не смог. Иногда было затруднительно установить свой статус среди подобной публики. Я имел немало друзей среди воров, но были и враги, и мне было хорошо известно, что их хозяин, Джонатан Уайльд, не поощрял дружеских отношений между своими подданными и мной. Я понял, что этот тип принял совет Уайльда близко к сердцу, потому что, как только я подошел к Молль, он одним махом прикончил свою пинту джина, влив в себя достаточное количество, чтобы лишить разума здорового мужчину, и растворился в темном углу таверны, где на набросанной соломе бедняк или несчастный всегда мог найти приют и проспаться после выпитого.

– Бен Уивер! – воскликнула Молль, увидев меня, и, по обыкновению, слишком громко. – Стаканчик вина, красавчик? – Молль знала, что я не стану пить джин, и я с шутками согласился на стакан ее кислого вина, который только пригубил – из вежливости.