В отличие от многих евреев, поселившихся в Дьюкс‑Плейс, а затем, когда разбогатели, переехавших в более модные районы в западной части, мой дядя предпочел остаться, чтобы разделить участь с менее обеспеченными представителями своего народа. Это правда, что восточные районы не самые приятные, так как сюда ветром приносит запахи всех городских нечистот. Но, несмотря на вонь и нищету и изолированность Дьюкс‑Плейс, мой дядя не помышлял о переезде.

– Я португальский еврей, родившийся в Амстердаме и переселившийся в Лондон, – говорил мне дядя Мигель, когда я был мальчиком. – У меня нет никакого желания переселяться снова.

Подходя к двери, я вдруг сообразил, что был вечер пятницы, начало шабата, и что дядя заманил меня на праздничный ужин. Меня захлестнули воспоминания детства – аромат свежеиспеченного пресного хлеба, гут голосов. Праздничный ужин всегда устраивали в доме моих дядя и тети, поскольку шабат – семейный праздник, а то, где я жил, можно было назвать хозяйством, но не семьей. Каждую пятницу до заката солнца мы шли от нашего дома на Кри‑Черч‑лейн к дому моего дяди, где мы ели и молились вместе с членами его семьи и приглашенными к ужину друзьями. Дядя всегда разговаривал со мной и братом как со взрослыми. Меня это смущало, но было приятно. Тетя незаметно угощала нас конфетами или кексами до ужина. Эти вечера были среди немногих ритуалов моего детства, о которых я вспоминал с нежностью, и я разгневался на дядю за то, что эти воспоминания вновь ожили.

Даже постучав в дверь, я не оставлял намерения бежать, отказаться от своих планов, расследования, мистера Бальфура и мысли о том, что мой отец был убит. Я почти сказал вслух: «Пусть он останется умершим». Но, несмотря на желание сбежать, я остался.

Дверь мне отворил Исаак, маленький скупой горбун, служивший у дяди со времен моего детства. Ему было не меньше шестидесяти, но он оставался вполне в добром здравии и в хорошем расположении духа, насколько это было возможно.

– Если бы вы пришли несколькими минутами позже, – сказал он вместо приветствия, как будто с нашей последней встречи не минуло десять лет, – мистеру Лиенцо пришлось бы открывать дверь самому.

Исаак всегда был особо религиозным и, как того треобет иудейский закон, отказывался работать по субботам. Поскольку мой дядя тоже отказывался работать по субботам, он не мог запретить слуге соблюдать закон.

Дом пробудил во мне лавину воспоминаний, так как я провел здесь бесчисленные часы, будучи ребенком. Все здесь оставалось так, как я помнил с детства: синий с красным персидский ковер, резная лестница, суровые лица бабушки и дедушки на портретах, висевших на стене. Но еще больше напоминали шабат моего детства запахи – аромат тушеного мяса и отварного изюма, сладкий запах корицы и имбиря.

В гостиной меня встретил дядя. Он сидел один и читал газету. Это было издание, специализировавшееся на вопросах акций и государственных ценных бумаг. Когда я вошел, он отложил ее.

– Бенджамин, – сказал он, поднимаясь с кресла, – я так рад, что ты пришел. Да, прекрасно, что ты пришел.

– Ты заманил меня, дядя, – с укоризной произнес я. – Ты не сказал, что пригласил меня на праздничный ужин шабата.

– Заманил? – улыбнулся он. – Я скрыл от тебя, какой сегодня день недели? Ты приписываешь мне большую хитрость, чем у меня есть. Не спорю, хорошо бы, если бы я был так умен, как ты думаешь.

Я хотел возразить, но тут вошла моя тетушка в сопровождении красивой женщины, на вид лет двадцати двух. Тетя София была привлекательной почтенной женщиной, слегка склонной к полноте и немного странной.