Потом они вдруг заторопились к двери, подгоняемые ветром.

— Очень вкусно, — сказал Джон, пробуя спагетти.

— Спасибо. — Коттен думала не об ужине, а о Чаше. — Если тамплиеры считали себя Хранителями Грааля, тогда они могли украсть его, чтобы защитить, а не продать.

— Может быть.

— Возможно, Чаша уже укрыта в подвалах какого-то банка или в частной коллекции, и мы ее больше не увидим.

Джон взмахнул вилкой.

— Это не объясняет убийство Торнтона и покушение на тебя. Кто-то тебя очень боится — боится, что ты знаешь их тайну.

— Еще вина? — предложила она, робко улыбнувшись.

— Конечно. — Он протянул кружку, и она вылила ему остатки кьянти.

— Знаешь, однажды я читала книгу о писательских заметках. Автор, его звали Флетчер, рассказывал, как случайно услышал слова официантки о том, сколько вина остается в пустой бутылке. Она утверждала, что всегда остается тринадцать капель. Флетчер записал это в блокнот, как чудесную метафору для описания человека, которому кажется, будто ничего не осталось — вроде бы он опустошен и выжат, но в запасе всегда есть тринадцать капель. — Она поставила бутылку и посмотрела на Джона. — Надеюсь, что я найду свои тринадцать капель, если вдруг понадобится.

Они посмотрели на темное окно. Хижина заскрипела от порыва ветра.

— Невероятно, как тут быстро темнеет, — заметила Коттен.

— Совсем не так, как летом. В прохладную летнюю ночь кажется, что сумерки длятся вечно. Мы с дедушкой, бывало, часами сидели на крыльце и считали светлячков, пока их можно было отличить от звезд.

— Ты в юности когда-нибудь влюблялся?

— Вообще-то да. У Джонса есть внучка, и она сюда часто приходила, навещала нас. Я целый июль был безумно в нее влюблен.

— И что случилось?

— Почти ничего. Мы же были детьми.

— Ты ее целовал? — Коттен игриво подняла брови.

— А Робби Уайту нравилось сидеть на дереве? Они рассмеялись, потом Коттен спросила:

— Вы общаетесь?

— Нет. Она превратилась в светлячка и исчезла.

— А когда вырос? Влюблялся?

Джон откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее через стол, потягивая вино.

— Что?

Он покачал головой и встал.

— Предлагаю распить еще бутылочку и все убрать.

Ветер ревел в горах и раскачивал хижину. Та стонала под натиском, но стояла крепко.

Вымыв посуду, Коттен и Джон вновь наполнили чашки и перебрались на диван к камину. Они долго сидели в тишине и смотрели, как языки пламени лижут воздух и в трубу летят искорки.

— Вот бы запереться от мира и остаться так навсегда.

Она сидела вполоборота к Джону, поджав ногу.

— Ты же знаешь, что это невозможно.

— А почему нет? Ненавижу постоянно бояться, думать о смерти Ванессы, смерти Торнтона… Ненавижу эту сумятицу чувств.

— Не позволяй им захватить тебя. Ты не одна. Я здесь, с тобой.

Коттен поставила чашку на пол. Как же объяснить, что ее гложет?

— Посмотри на меня, Джон. Внимательно посмотри. Кто-то убил мою лучшую подругу и хочет убить меня. Они прикончили Торнтона. Я даже не знаю, почему. И все повторяют, что я единственная. Единственная в чем? Я понятия не имею, что это значит. Я должна не дать солнцу подняться? — Она взглянула на огонь, потом снова на Джона. — Что за безумную жизнь я себе устроила? Все повторяется. Я хочу того, что не могу получить, и все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо… или умирает.