Что было бы, если бы в романе я написал, что изрезанный бандитами, избитый, истекающий кровью Лебедев выжил?
В первых эпизодах этой повести чудом выжил астраханский милиционер Ильдар, теперь вот Лебедев... Ну, одно чудо, это понятно, а два? Это уже писательская фантазия. Но материалы уголовного дела 21/3027 — вещь совершенно реальная, не придуманная. И факт сей легко проверить. Все обстоятельства дела, детали, вешдоки, даже обрывки фраз, сказанных тем или иным участником драмы и сохраненные протоколами допросов, все говорит о реальности происходящего. Изменены только фамилии и некоторые обстоятельства жизни героев до начала «боевых действий» банды Ахтаевых... Так что читателю придется поверить: Лебедев тоже остался жив.
Тяжело раненый, — медики потом насчитают множество ранений, от которых он по всем показаниям должен был умереть, — он остался жив.
Он останется жив и выступит на процессе свидетелем обвинения.
Самые обыкновенные, казалось бы, люди — и Ильдар, и Лебедев. Не герои. И выжили они не во имя какой-то высокой цели. Просто мы и сами не всегда знаем, какой огромной силой, жаждой жизни обладает человеческий организм.
Обычные люди. Обычная жажда жизни. И стремление вернуться к своим женам, детям, родителям. Извечные инстинкты человеческие. Какая в них сила... Поразительно. Судите сами:
«В теле Лебедева обнаружена колото-резаная рана живота с повреждениями печени, ранение квалифицируется как опасное для жизни. Обнаружена также колото-резаная рана грудной клетки справа в области 7-го ребра непроникающего характера. Все тело покрыто многочисленными ссадинами, ушибами, синее от гематом...»
Ему б умирать, а он жил.
Где прошел, где прополз несколько километров по лесу, добрался до деревни, постучал в ближайшее окно.
К окошку прильнуло бородатое лицо мужика средних лет.
— Тебе чего, парень? Поздновато уж в гости ходить.
— Помоги, слышь, друг. Порезали меня сильно. Вот-вот отключусь, а сознание потеряю, весь кровью изойду. Меня б перевязать, да «скорую» вызвать.
— Ишь ты, и впрямь весь в крови, — распахнул, не боясь, в холодную октябрьскую ночь окно селянин. — Стой там, сейчас выйду.
Помог взобраться по ступенькам, уложил на постель, наскоро перевязал раны живота и груди, дал напиться. Но лишь глоток. Не знал, какая рана, а от отца, ветерана, слыхал, что при ранениях живота пить нельзя давать. Да хорошо, раненый сознание потерял, ничего уж не просил. Но жил. Так что не похоронную команду вызывать надо было, а врача. Рана в груди пугала больше — кто ее знает, что задела. Может, и сердце или кровеносные важные сосуды. Но, судя по тому, что кровь, а ее, должно быть, за время пути, где на карачках, где ползком, потеряно немало, значит, либо лишь вяло текла, — ранения не так серьезны, как казалось, либо уж вся кровь вышла. Кто судьей возьмется быть? Ясно, что не бригадир полеводческой бригады. Врача надо, врача.
Оставив притихшего Лебедева, селянин бросился в колхозное правление — это тоже бежать в темноте с километр. Там телефон, на счастье, был. Оттуда он «скорую» из города и вызвал.
— Свидетель Абрамкин, расскажите суду обстоятельства интересующего нас дела. Итак, что произошло в ночь на 28 октября?
— В ночь на 28 октября я спал, жена уехала к матери в соседнее село, с ребятишками. Я был в избе один. Может, если б семья, и побоялся бы открыть, а так — рисковал собой. А мужик я крепкий.
— Свидетель, вы не о себе, а об обстоятельствах дела.
— Так я и говорю об обстоятельствах. А обстоятельства были такие. Покурил я и прилег: темно уж на дворе. Слышу, будто кто скребется в стекло.
— Ставни были открыты?
— Ставни? Конечно. |