«Товарищи рабочие, я приговорен военным штабом к расстрелу. Через несколько часов меня уже не станет, меня расстреляют...» Он писал, сомкнув губы, и все время бросал взгляд на окно, сознавая, как быстро угасает день и подбирается ночь... «Никогда в истории не обманывали так ловко и нагло рабочий класс. Не имея сил разбить рабочий класс в открытом и честном бою, враги рабочего класса стараются приобщить к этому делу самих же рабочих. Вам говорят, что они борются с отдельными личностями, а не с Советами. Наглая ложь! Не верьте, вас преступно обманывают. Наружу вылезли все подонки общества..." Луч солнца скользнул по потолку вагона и наступил полумрак. Полторацкий удрученно вздохнул. «Надо же, село солнце... закатилось». Он прошелся по вагону, шурша соломой, и привлек внимание часового:

- Эй ты, арестант, а ну-ка, сядь! - послышался недовольный голос.

Комиссар подставил ящик, залез на него и, взявшись за решетку, попросил:

- Слушай, парень, сослужи последнюю службу. Дай спички - свечу зажгу, а то в темноте сидеть невозможно.

Часовой помолчал немного, видно, задумался - дать или не надо, и бросил вверх коробок:

- На, держи! Только, смотри, вагон не запали - сгоришь. Лучше уж от пули - от нее смерть легче.

Полторацкий зажег свечу - вагон осветился тусклым светом, но писать можно. Вновь он сел на солому и торопливо продолжил свое письмо:

«Товарищи рабочие! Пока оружие в ваших руках, вы - сила. В ваших руках аппарат передвижения, в ваших руках вся жизнь города, и вам только лишь необходимо сознание и организованность. Не давайте себя в руки контрреволюции, ибо тогда будет слишком трудно, и опять потребуется много жертв. Берите пример с оренбуржцев - они уже два месяца бастуют, не давая ни одного паровоза, ни одного человека для преступного кошмарного дела. Смело, дружными рядами вставайте на защиту Красного знамени! Дайте решительный отпор наемникам империализма! Заклеймите всех, губящих революцию!.. Ну, товарищи, кажется, все, что нужно сказать, я сказал. Надеясь на вас, я спокойно и навсегда ухожу от вас, да не сам, меня уводят.

Приговоренный к расстрелу П. Полторацкий - типографский рабочий».

Дописав письмо, он прочитал его и приписал: «21 июля 12 ч. ночи 1918 года».

Боевики пришли за ним примерно через час - во втором часу ночи. Загремел засов, распахнулись двери.

- Выходи, комиссар, пойдем прогуляемся! - нагло, с циничной усмешкой крикнул Герман.

- Слезай, слезай, чего там, - поторапливая, потянул Полторацкого за руку Макака. - Спать, небось, лег, сердечный. Пойдем, на том свете отоспишься... Тут и друга для тебя мы сыскали - вдвоем не скучно будет. К тому же - чекист охранять твой сон будет.

Полторацкого поставили рядом с Каллениченко, толкнули сзади прикладами:

- Айда, родимые!

С боевиками вместе, позади комиссара и председателя Мервской ЧК, шагали полковник Наибов и граф Доррер. Шли по шпалам, через мост, на окраину, к печам кирпичного завода. Остановив приговоренных у канавы, отошли шагов на десять.

- Ну, комиссар, не поминай меня на том свете лихом, - сказал с деланной скорбью Доррер. - Кровь оплачивается кровью. Ты расстрелял моего брата, я расстреливаю тебя, - все логично.

- Врешь, подонок! - громко выкрикнул Полторацкий. - Твой брат расстрелян революционным трибуналом как злейший враг пролетарской революции. И я погибаю не за паршивого графа, жизнь которого не стоит и плевка. Я погибаю за революцию! Да здравствует Советская власть!..

Грянул залп - гулко и протяжно раскатилось в пустынной ночи эхо.

II

Вечером 22 июля, после восьмичасового переезда, главарь эсеровских банд возвратился в Асхабад.