- Перестань, перестань, мать, бельма-то тереть - ослепнешь! - еще разок прикрикнул на нее сын и спустился в погреб. Вылез оттуда с полной бутылью самогона.

- Ты чой-то надумал, Вася?! Ты чой-то надумал? Траур у нас в доме ужо, а ты за бутылку схватился! Отец, вставай-ка, да образумь его! - Марья Ивановна кинулась в комнату, таща за руку Игната. - Ты погляди на него, старик, до чего додумался, хулюган-бродяга!

- Хулюган и есть, - сонно уставившись на бутыль, поставленную сыном на стол, заворчал Игнат. - Войну большевикам объявили - тут трезвые головы нужны, а они к кишмишовке прикладываются. Думают, на пьяную голову дорога к атаману Дутову станет короче!

- Да замолчите вы, не каркайте! - Макака наполнил стакан и выпил в три глотка. Вытер губы запястьем и еще налил.

- А ну, марш из дому! - Игнат замахнулся костылем.

- Но-но, батя... Ты это самое - руки-то не распускай! А то ведь и я могу... Раз пью, значит, есть за что. Комиссаров нынче всех - то ли в Ташкент, то ли в Индию спровадили. Ни сегодня-завтра англичан будем встречать, они помогут нам в войне с большевиками. - Он наполнил еще один стакан и опять в три глотка опорожнил его.

- Да будет тебе - сгоришь! - кинулась к нему мать.

- Все, все...

Он ушел во двор, лег на топчан и сразу уснул.

В полдень Макака зашел в железнодорожный парк. Возле старого обшарпанного кабака увидел столпившихся мужиков. «Вот тебе и на! - подумал радостно. - Пока комиссары правили - ни капли спиртного нигде не продавали, а Фунт наш молодец - сразу устранил эту несправедливость». Подойдя ближе, Макака увидел огромную бочку с разливным вином, и армянина Хайка на ней. Продавец, орудуя черпаком, только успевал наполнять подставленные стаканы и кружки. Макака взял у слесаря Богаткина кружку, наполнил ее, расплатился и выпил. Богаткин,, прищурившись, спросил у Макаки:

- Чой-то вчера вечером топтались на перроне? Говорят, ездили ночью куда-то в степь Гаудиц, Герман, Худоложкин... Слух идет, будто бы вы комиссаров порешили.

- Да брось ты, - отмахнулся Макака. - Кто же верит в наше время слухам! - Он вынул массивный серебряный портсигар, забыв о том, что вчера достал его из кармана убитого комиссара Телия.

- О! - удивленно вскрикнул Богаткин. - А портсигар-то у тебя комиссарский. Я сам много раз видел эту штучку в руках Виссариона Тадиозовича, когда его паровоз ремонтировал. Закуривал не раз из этого портсигара!

Стоявшие рядом деповцы мгновенно окружили Макаку. Видя их сердитые, сверлящие взгляды, он заметно перетрусил, побледнел.

- Да мало ли таких портсигаров...

- А ну, дай. - Богаткин выхватил из рук Макаки портсигар и прочитал на крышке: «Дорогому Виссариону от брата, в день рождения».

- Ну-ка ты, боевичок, рассказывай все, как было,- Степан Иванов, деповский слесарь, сдавил пальцами, словно клешнями, шею Макаке. - Выкладывай, выкладывай...

Макака от боли присел, попытался вырваться, но Иванов цепко держал его.

- Расскажу, отпустите, - корчась от боли, выдавил из себя Макака.

Слух о расстреле асхабадских комиссаров распространился по городу с молниеносной быстротой. О расправе над ними говорили в каждом доме, на каждом перекрестке. Когда Мария Тихоновна Житникова услышала об этом от соседки, то не поверила, хотя заныло, заболело сердце, обливаясь кровью. «Да как же так?!- говорила она себе самой, торопясь в железнодорожную слободку, к кирпичному дому с подвалом, где еще вчера вечером сидели комиссары. - Да не может быть... Суток еще не прошло, как ушла я от Яши! Вроде бы ничего не предвиделось страшного. Люди все говорили - подержат да выпустят. И охрана позволяла войти в подвал, никто не ругал даже. А Яков Ефимыч и вовсе был спокоен - шутил даже. Детишек то одного, то другого на коленки сажал, радовался...