|
И он, особо не церемонясь, старался уйти от второстепенных дел и решить самое главное для него: поднять дух солдат, отъезжающих на фронт, взбодрить и вселить уверенность в находящихся на излечении раненых фронтовиков, наладить снабжение госпиталей всем необходимым. Он был далек от мысли принимать от кого-то подарки или дарить кому-то что-то. Но вот к морскому офицерскому клубу, куда генерал со свитой отправился обедать, и только-только сел за стол, конюхи подвели серой масти арабских скакунов. Чудо-красавцы, перебирая копытами, цокали подковами по булыжной мостовой - зрелище было столь впечатляющим, что многие из господ вышли на улицу. Куропаткин тоже встал и, выйдя, увидел генерала Мадритова. Тот стоял впереди семерки аргамаков, нагловато улыбаясь, а потом, чеканя шаг, подошел к генерал-губернатору:
- Ваше высокопревосходительство, это вам-с... от меня-с... Не извольте обидеть... - Вы что же, смеяться надо мной вздумали?! - побагровел Куропаткин. - В эту-то пору, когда народ гибнет!.. - Он круто развернулся и скрылся в здании морского клуба. Спустя час, когда, по соображениям господ, генгр малость успокоился, Калмаков напомнил ему: - Ваше высокопревосходительство, Мадритов оставил скакунов. Сам сел в катер и отправился к месту службы, в Карасу. - Отправьте лошадей в Асхабад, на конюшню, - распорядился Куропаткин и занялся обедом. Но его ждала еще одна неприятность - ее до поры до времени скрывал Калмаков, понимая, что она вовсе выведет из себя губернатора. Не хотелось начальнику области заканчивать генеральский вояж «горькой пилюлей». Уже ночью, на обратном пути, он вошел к Куропаткину в купе и расстегнул полевую сумку. - Не хотел огорчать вас, Алексей Николаевич, - сказал со скорбной улыбкой. - Но что поделаешь - не я, так дорожный жандармский начальник фон Франкенштейн все равно бы вам доложил. Уж лучше, решил я, взять вину на себя. Вот-с, полюбуйтесь. - Он вынул несколько прокламаций и положил на столик. Куропаткин, бледнея от недоброго предчувствия, прочел: «Долой войну!.. Долой царское самодержавие!..» - Откуда взялась эта мерзость? Она для нас сейчас опаснее вражеских пушек! - сказал сердито. - Эти прокламации изъяты командиром маршевой роты у солдат, ехавших на Кавказский фронт, здесь, в Красноводске. Но подобные листовки найдены и в госпиталях. - Дознание произвели? - Я распорядился, чтобы любой ценой вышли на след провокаторов... С больных солдат спросу мало. Им забросили листки - они и читают, как глупые дети. - Да, это не только призыв к революции, но и пособничество врагам, - рассудил генерал-губернатор.- Следовательно, и судить надо виновных, как изменников Родины! Оставшись один в купе, он почувствовал дрожь во всем теле и накинул на плечи шинель. «Старость мерзкая донимает, - подумал тоскливо. - Старею с каждым днем... Силы не те, и ум уже никуда не годится... Уйду скоро - вспомнить некому будет. Потомки - совсем иные люди, не похожие на нас, революциями бредят... Стараюсь понять - что же оно такое - революция? Обновление мира или его разрушение? На чем можно воздвигнуть новое, если будет разрушен старый фундамент? Не утонет ли в трясине будущее?» Куропаткин ежился под шинелью, не желая ложиться, ибо сон к нему не шел. Слишком обнажены были его чувства, и слишком чутко улавливал он своим старым обостренным чутьем противоречия быстронесущегося времени...
Часть вторая
I
Далеко не каждому было дано разобраться в страшной неразберихе буржуазной народно-демократической революции. В Асхабаде она началась с телеграмм. Железнодорожный телеграфист Вецкальянин, заступив на дежурство утром первого марта, неожиданно принял от члена Государственной думы Бубликова ошеломляющего содержания текст, обращенный ко всем железнодорожникам России, с просьбой оказать поддержку революции. |
