- Да я и не возражаю. - Лесовский недоуменно посмотрел на фельдшера. - Конечно же, я ничего не забыл, - обо всем помню, но я все это пережил. И отнюдь не чувство жалости заставляет меня просить руки вашей дочери.

- Полноте, дорогой друг. - Фельдшер встал и начал ходить по комнате, сложив на груди руки. - Все это, может быть, так, и я верю вашим словам. Но ведь все может измениться. Сегодня вы испытываете любовь к Ларисе, а завтра появится ненависть к ней, как только возникнет в вашей памяти зловещая фигура пристава Султанова, с ножом в груди на залитой кровью постели. У меня не выходит из головы эта ужасная сцена. Мне пришлось выносить его из дому и переправлять в околоток. Но и на этом мои муки не кончились. Вы знаете, что меня долгое время подозревали в причастности к убийству Султанова? Меня вызывали то Доррер, то Дуплицкий - советовали и уговаривали, чтобы я признался в том, что нанял наемных убийц и они, в отместку за поруганную честь моей дочери, расправились с приставом. Несколько раз допрашивали и Ларису.

- Папа, перестань, я не хочу слышать об этом! - Лариса, разгневанная, вышла из своей комнаты и остановилась у двери. - Зачем ты заговорил об этом гнусном Султанове? В чем ты обвиняешь Николая Иваныча?

Разве он виноват, что стал невольным свидетелем моего несчастья?

- Свидетелем ли? - Фельдшер хмыкнул и повернулся лицом к окну. - У меня есть все основания думать, что господин Лесовский, мстя за тебя, сам расправился с приставом. Да, да, молодой человек! - Евгений Павлович вновь энергично повернулся к Лесовскому. - Вы, словно средневековый рыцарь, расправились со своим недругом, дабы завоевать любовь вашей дамы. Но вы забыли, что живете не в пятнадцатом, а в двадцатом веке. Ваш поступок лег позором на всех нас, ибо вы совершили кровавое злодеяние!

- Да вы что, господин Архангельский?! Вы не отдаете отчета своим словам...

- Вы, и никто больше, - размахивая руками, упрямее заговорил фельдшер. - Вы живете на квартире у старого прожженного эсера. Там у вас постоянно собираются эти мастера кровавых дел. Вы пожаловались им... рассказали о надругательстве над Ларисой, и они, переодевшись в полицейских, приехали и прикончили Султанова. На ваших руках кровь! Как может моя дочь принимать ласку этих рук?!

- Ну это уж слишком! - Лесовский встал и вышел в прихожую. - Такого оскорбления я не потерплю!

Лариса, всхлипывая, догнала его.

- Николай Иваныч, простите его. Отец просто не знает, на ком сорвать свое зло. Тем более, что граф Доррер внушил ему мысль, будто это за меня отомстили приставу.

- Вы жестоко ошибаетесь, господин фельдшер! - проговорил Лесовский, надевая шинель. - Султанова, действительно, зарезали эсеры, но не за вашу дочь, а за то, что пристав и Теке-хан отобрали воду у бедняков общины! Когда-нибудь вы узнаете подлинную причину, и вам станет стыдно передо мной за ваши варварские, оскорбления!

- Не имею желания ничего больше знать! - возразил фельдшер. - Ступайте себе с богом!

- Счастливо оставаться! - Лесовский выскочил на лестничную площадку и уже было побежал вниз по ступенькам, но услышал голос Ларисы:

- Николай Иваныч, ради бога, подожди! - Она обвила его руками за плечи и заглянула в глаза. - Пусть что хочет, то и говорит, но меня он никогда не убедит, что ты плохой. Как приедешь в Асхабад - сразу напиши мне. Я верю тебе... Я люблю тебя...

Простившись с ней, Лесовский быстро пошел по тихой Госпитальной улице, ощущая в себе невероятно быструю и беспрестранно повторяющуюся смену нежности и гнева. «Милая, добрая, красивая моя, я люблю, люблю тебя!» - выстукивало его сердце, пламенея от переполненных чувств, и вдруг, словно шквалом, накатывалось: «Надо же, до чего додумался старик! Я вонзил в Султанова нож! Я покрыл позором честное имя фельдшера! Он меня считает эсером, с которыми у меня нет ничего общего.