Видно было, что и сейчас женщина далеко не все поняла из слов академика.

– То есть я должна умереть, чтобы моя дочь ожила?

Захаров сделал неопределенный жест пальцами в воздухе.

– Ну… скажем так, вы как личность со своими воспоминаниями о себе, своем прошлом, обо всем, что вам дорого, – да, исчезнете, скорее всего, полностью. Но ваша дочь оживет…

– Я согласна, – перебила женщина академика.

Захаров усмехнулся.

– Я просил меня не перебивать, так как еще не все сказал. А именно – о рисках. Как я уже говорил, клетки исходного материала не в лучшем состоянии, потому я не могу гарантировать, что все пройдет гладко. Также хочу уведомить вас, что раньше подобных экспериментов я не проводил, хотя теоретически предполагал, что такое возможно. То есть процент успеха невелик, и даже в случае удачного завершения эксперимента я не уверен, что на выходе ваша дочь получится именно такой, какой была перед своей гибелью. Правда, есть и хорошая новость. Поскольку вы являетесь матерью образца… хммм… вашего ребенка, то совместимость тканей будет практически идеальной. Иными словами, процесс репродукции займет считаные часы в отличие от работы с искусственной матрицей.

Женщина тяжело смотрела на ученого. И когда он остановился, чтобы перевести дух, тихо спросила:

– Вы сказали все, что хотели? Я могу говорить?

– Да-да, конечно, – отозвался Захаров. – Жду вашего решения.

– В моем мире смерть постоянно ходит рядом, – медленно произнесла женщина. – Мы рождаемся, готовые умереть, и умираем так, словно ненадолго отходим в крепость для того, чтобы перегруппироваться и снова ринуться в бой. Мы верим, что в Краю вечной войны наши души не сидят без дела, а в битвах готовятся к перерождению, чтобы снова стать бойцами, воюющими за свой народ. Потому мы всегда рады умереть за то, что нам дорого, за то, во что мы верим, за наш народ, за наших детей. Потому не спрашивай меня, человек в белых одеждах, готова ли я погибнуть для того, чтобы мой ребенок вернулся к жизни. Просто не трать более времени на длинные и непонятные для меня речи, а лишь скажи, что я должна для этого сделать.

Захаров снял очки, протер их рукавом халата и снова водрузил на нос.

– Признаться, я впечатлен, – сказал он. – Что ж, в таком случае и правда, давайте больше не будем терять времени. Вон там, в углу стоит емкость, которую мы называем автоклавом. Ложитесь туда. Не обещаю, что процесс будет безболезненным, но заверяю вас, что лично я сделаю все для удачного завершения эксперимента.

* * *

– Первая Арена на десять утра назначена, – сказал Гром. – Пока можете в гостинице над баром переночевать.

И показал на двухэтажное строение, над входом в которое висела вывеска «Бар/гостиница “Восемь зиверт”».

– Странная мода в Зоне называть бары в честь смертельных доз радиации, – заметил я.

– Своего рода реклама, – заметил Климентий. – Глянешь на вывеску, осознаешь, сколько доз нахватал, пока лазил по радиационным могильникам в поисках артефактов, плюнешь – и пойдешь ни в чем себе не отказывать, как в последний раз.

– Логично, – хмыкнул Гром. – Ну что, хорошо отдохнуть вам, сталкеры, перед Ареной.

…В этом баре оружие не сдавали. Наверно, потому, что это было внутреннее заведение группировки, в которой дисциплина возведена в культ. Ну, это я так думал. На деле оказалось, что все несколько иначе.

– В баре ни с кем не цепляйся, – наставлял меня Климентий на пути к заведению. – На базе наемников все строго, но бар – это место для того, чтобы оттянуться. Если наемник убил наемника или гостя на территории базы, наказание – смерть. Но если в баре – крупный штраф плюс выполнение одного заказа бесплатно.