– Ты снова победил, старик, – прошептал Кречетов немеющими губами, ощущая затылком, как его голова падает в подставленные (уже не его!) руки.

– А я… я никогда не дрался с тобой, ученик… – с трудом проговорил академик Захаров; после долгого молчания слова давались ему нелегко, да и, несмотря на технологию «текучей материи», все же замещение поврежденных тканей проходило не так быстро, как хотелось бы. – Просто я… преподал тебе очередной урок… научной этики… на тему «когда роешь яму другому, это значит, что роешь ты ее для себя».

– Поздно учить того, кто уже умер, – прошептал Кречетов, ощущая, как стремительно уходит из него жизнь.

– Э нет, – проговорил академик, неловко хватая со стола один из оставшихся «Глаз Выброса». – Ты будешь жить, ученик… Жить и учиться тому, как должен жить настоящий ученый.

С этими словами он всунул алый артефакт в кровавую мешанину, оставшуюся от шеи профессора. То, что может дать жизнь не одному десятку кукол, вполне способно поддержать ее в оторванной голове, лишенной тела.

* * *

Тварь захрипела, сверля меня взглядом, полным ненависти, но я не сдавался. Откусит руку – ну, что делать, значит, мне не повезло. Просто иного выхода все равно не было. Режим ускорения личного времени жрет энергию со страшной силой, и я чувствовал, что уже на грани – ноги подкашивались от усталости. Если сейчас не выпасть в нормальное состояние, можно и ластами хлопнуть от истощения сил.

И потому я продолжал все глубже просовывать руку с зажатым в ней обрывком плаща вглубь осклизлой, вонючей глотки. А когда тварь попыталась рвануться назад, чтобы высвободиться, я со всей дури воткнул ей в череп «Бритву», прям в макушку, и таким образом зафиксировал башку монстра намертво. Видно было, как моментально вздулись вокруг моего ножа костяные бугры – быстро регенерирующее тело пыталось залечить рану. Но как ее залечишь, когда в ней торчит клинок в полтора дециметра длиной, откованный из редчайшего артефакта? Потому те бугры лишь плотнее зафиксировали «Бритву» в ране, а я лишь продолжал давить обеими руками изо всех оставшихся сил…

Страшно это, когда глаза противника, находящиеся в нескольких сантиметрах от твоего лица, начинают наливаться кровью и вылезать из орбит. Душить так, как делал это я, – это даже не ножом убивать. Это гораздо страшнее. Ты своими руками, своим телом ощущаешь все – и дрожь погибающей плоти, и ручьи ледяного пота, стекающего по перекошенной морде твари тебе на плечи, и вонь от дерьма и мочи, хлещущей из умирающего тела… Ничего необычного, рефлекс такой у любого тяжело раненного или агонизирующего создания – освободиться от всего лишнего, дабы ничто не мешало бороться за жизнь до последнего.

А потом начались судороги. Тварь корежило и возило по полу вместе со мной, но я не разжимал хватку, понимая – если отпущу, то мне точно конец. А так, пока монстр давится вонючей тряпкой и моей рукой, не в силах сомкнуть челюсти, у меня есть шанс. Один, совсем небольшой, но есть. Главное сейчас – не разомкнуть руки…

Она била хвостом, драла когтями мой броник, пару раз хорошо приложила меня о бетонный пол, в последнем рывке изогнула шею под немыслимым углом – и, наконец, упав, забилась словно под током. Но это уже не было осознанной реакцией. Так умирает любое тело, разгоряченное борьбой за жизнь. Это нормально.

Наверное, на какое-то непродолжительное время я отключился после того, как монстр перестал сокращаться и вытянулся, наконец-то превратившись в самый обыкновенный труп. Потому что я словно ото сна очнулся, когда услышал голос над головой:

– Браво, молодой человек, брависсимо! Убить фактически голыми руками саморегенерирующуюся морфу, высшее достижение генной инженерии, – это действительно настоящий подвиг! Похоже, господин Кречетов, создавая своего идеального воина, упустил одну деталь: не нужно было копировать систему дыхания у человека, который может умереть, подавившись долькой апельсина.