– Браво, молодой человек, брависсимо! Убить фактически голыми руками саморегенерирующуюся морфу, высшее достижение генной инженерии, – это действительно настоящий подвиг! Похоже, господин Кречетов, создавая своего идеального воина, упустил одну деталь: не нужно было копировать систему дыхания у человека, который может умереть, подавившись долькой апельсина.

Я с усилием поднял голову.

Надо мной стоял академик Захаров. Он был весь в кровище – волосы, лицо, руки, халат, который совсем недавно был белым. Образ дополняла оторванная голова, которую академик небрежно держал за волосы – причем, что странно, живая голова. Тоже в крови, с лицом, перекошенным от ярости, но я, кажется, все же узнал это лицо…

Помимо того, что ученый своим видом напоминал начинающего мясника, которому впервые поручили зарезать свинью, он вообще выглядел странно. Плечи широкие, ростом повыше, глаза горят безумным огнем, что на окровавленном лице выглядело довольно устрашающе. Да и голова, которую академик небрежно держал в руке, дополняла образ – моргала, скрипела зубами, шевелила губами, будто пыталась что-то сказать, но без легких у нее это получалось неважно.

Я вытащил руку из пасти задушенной морфы, поднялся на ноги. Думаю, выглядел я сейчас не лучше Захарова – в разорванной одежде, весь в слюнях твари, которую только что убил. Когда вставал, из броника, располосованного когтями морфы, бронепластина на пол вывалилась, звякнула, ударившись о пол, и этот довольно обыденный звук словно вернул меня в реальность. Осознание пришло, что окровавленный ученый мне не мерещится и все это происходит на самом деле.

– Рад, что вам понравилось, – буркнул я.

– Могу сказать, что вы меня спасли, – с долей патетики в голосе произнес Захаров. – Пожалуй, за мной теперь пресловутый Долг Жизни, о котором так любят говорить в Зоне. Буду ждать, когда мне представится возможность отплатить вам той же монетой.

– Бросьте, – скривился я. – Это все условности. Моя жизнь не настолько ценный хабар, чтобы ее спасать. Но если так хочется, вы можете рассчитаться прямо сейчас, не откладывая благодарность на неопределенный срок.

– Это как же? – Академик удивленно поднял брови, слипшиеся в две кровавые полоски.

– Отдайте мне то, что у вас лежит на пульте и вон в том приборе, и разойдемся довольные друг другом.

Ученый бросил взгляд через плечо, поджал губы.

– А вы умеете просить, молодой человек, – процедил он сквозь зубы (и куда только восторженная патетика делась?). – Эти десять артефактов, пожалуй, самый ценный клад, который когда-либо был найден во всех Зонах планеты. Но в то же время моя жизнь и свобода сто́ят намного дороже, потому забирайте свой приз – и до свидания. Я найду другой способ оживить своих морф.

Я покачал головой.

– Это не все, господин академик. Я не уйду, пока вы при мне не уничтожите всех тварей, которые лежат в автоклавах. Их нельзя выпускать наружу.

– Почему же, интересно? – прищурился ученый.

– Непобедимое оружие непременно превращает гения в диктатора, – ответил я. – И вы – не исключение. Скажу честно: вы мне не нравитесь, но я вас уважаю как человека умного и сильного духом. И мне очень не хочется потом разыскивать вас, чтобы убить того, кто силой захватил власть на земле.

Академик расхохотался – слишком громко и зычно для пожилого человека; определенно с его телом было что-то не так.

– Вы думаете, что, если убили несовершенную морфу, то можете ставить мне условия? – отсмеявшись, произнес Захаров. – Да кем вы, черт побери, себя возомнили? Забирайте свой хабар и выметайтесь из моей лаборатории.