Нет, это был не Витя, какой-то другой дед, постарше. На вид лет семидесяти, с лысой загорелой головой, гладкой и блестящей, словно полированное красное дерево.

Одет он был в длинную красную майку с гербом СССР, из-под которой выглядывали джинсовые шорты с замахрившимися краями, в одной руке держал полотенце, в другой — плетеное кресло.

Набор аксессуаров вызывал интерес. К тому же кресло дед крепко держал за ножку, будто оно резво пробегало мимо, а он его ловко изловил и поволок, как добычу.

— Мераба, — вежливо сказала ловкому и добычливому деду благовоспитанная Трошкина.

Она уже успела выучить турецкое приветствие.

— Мы не рабы, рабы не мы, — сердито ответил ей дед, то ли не дослышав, то ли не желая быть вежливым. — Это ваше?

Он потряс в воздухе полотенцем как флагом.

— Замрите! — велела я, чтобы иметь возможность рассмотреть его колышащийся стяг. — Нет, это не наше.

— Судя по кисточкам, это местное, турецкое, а мы с отечественными прилетели, — объяснила Трошкина. — И в бельевые шкафы тут еще не заглядывали.

— А в чем, собственно, дело? — в прихожую выплыла мамуля.

Взгляд горгоны Медузы она все-таки использовала, просто включила чуть позже — специально для незваного гостя.

— А в том, что с вашего балкона кто-то… — дед обвел нас подозрительным взором, — сначала сбросил полотенце, а потом под его прикрытием упал или спрыгнул на мое кресло и сломал его! — Он подтянул упомянутый предмет мебели, чтобы продемонстрировать нам его очевидную инвалидность.

— Почему же именно с нашего балкона? В доме пять этажей! — мамуля возмутилась, но неубедительно.

Хотя мы упорно об этом не вспоминали, никто не забыл о вчерашнем явлении в нашу квартиру загадочного черного человека. Как и о его эффектном уходе с нашего же балкона спецназовским кувырком.

— Упал бы с третьего — убился бы, — усмехнулся дед.

— Ну мы, как видите, все целы, — сказала мамуля.

И снова это прозвучало неубедительно, потому что из гостиной, стуча палкой, выступила бабуля.

— Вижу, целы не все! — тут же махнул на нее своим (или чьим?) полотенцем пришлый дед.

— Я не поняла, уважаемый, — вздернула подбородок бабуля, — вы полагаете, что это я тут ночами сигаю с балконов? Я? Заслуженный учитель, педагог высшей категории, преподаватель — прошу заметить! — не физкультуры, а естественных наук? Да вы с ума сошли, любезный! Или вам голову напекло. Идите…

— И без родителей не возвращайтесь, — шепотом договорила за нее я, узнав до боли знакомые учительские интонации.

— …и полежите в темном прохладном помещении с мокрым полотенцем на лбу, — по-своему закончила бабуля.

— Тем более что полотенце у вас уже есть, — любезно подсказала мамуля.

— А на чем же ему полежать? Шезлонг, я вижу, сломан, — заволновалась сердобольная Трошкина.

— Тихо, дети! — прикрикнула на нас бабуля и, расчистив себе фарватер палкой, выплыла за порог. — Идемте, милейший, я провожу вас и помогу справиться с последствиями теплового удара.

Дед, растерявший весь апломб, поплелся за ней как загипнотизированный.

Кабина лифта уехала вниз.

— Кто это был? — спросила Трошкина.

— Что это было? — изменила вопрос я.

— Высший педагогический пилотаж, — прислушиваясь к звукам этажом ниже, уважительно молвила мамуля.