— О, Марьсеменна пролетела…

Наш матриарх, скажем прямо, не феечка с крылышками. Бабуля — пожилая дама довольно плотного телосложения и летать может только с «Аэрофлотом» или его конкурентами.

— Алусь, у тебя глюки? — озаботилась я.

— Это не глюки, а даже не знаю как назвать! — мне ответила не Алка, а мамуля.

Она остановилась, хлопнув себя ладонями по коленкам, и вывернула шею, провожая взглядом удаляющийся транспорт — трехколесный двухместный байк или мопед, я не успела понять.

Вел его загорелый мускулистый бородатый малый самого пиратского вида, разве что без повязки через глаз и попугая на плече, а за спиной его восседала дама в белом. Голову она держала высоко, а кружевной зонт — еще выше.

Зонт я уверенно опознала. Сама привезла его в подарок родной старушке из Тая.

— Это наша бабуля? — Я вытаращила глаза. — А с ней кто?

— Я полагаю, милый турецкий мальчик, — весьма желчно молвила мамуля. — Как быстро он сделал карьеру! Из гонца за бубликами — в личные водители! Я потрясена.

— А я вообще сейчас умру, — слабеющим голосом сообщила Трошкина.

Я поспешила ее поддержать, отвела в тенек, обмахнула своей (ладно, мамулиной) шляпой, дала попить водички. Та, к сожалению, степлилась и заметного оживляющего действия не оказала.

— Давайте соберемся с силами и дойдем уже до дома, — с трудом оторвав взгляд от угла, за которым скрылись наша королева-бабка с ее туземным пажом, сказала мамуля. — Но если тебе, Аллочка, очень дурно, можем вызвать такси, я вижу столб с кнопкой на той стороне улицы.

Трошкина, из последних сил бравируя, ответила в том духе, что наши люди в булочную на такси не ездят, и мы кое-как доплелись до жилого комплекса.

Охранник в будочке на входе, впечатлившись нашим видом (медиум — средняя прожарка), дистанционно открыл нам калитку. Мы ввалились в нее, и лично мне почти сразу же полегчало.

За оградой был тенистый оазис, райский сад с бассейном и фонтанами, роль которых исполняли поливалки на газонах. Вне досягаемости искрящихся водных струй там и сям вальяжно возлежали котики.

Я присмотрелась к ближайшему полосатику, и мне показалось, что он злорадно ухмыльнулся. Похоже, Запотык и Тыгыдык уже успели рассказать своим родным и друзьям, как они минувшей ночью повеселились в нашем апарте.

Мы добрели до своего дома, вошли в прохладный холл и, не сговариваясь, потянулись к лифту, хотя подняться нужно было всего лишь на второй этаж. Я не была уверена, где окажусь раньше: в квартире или в обмороке.

Мамуля, сумевшая опередить меня на финишной прямой к двери, вдруг встала как вкопанная и обронила словечко из тех, которые хорошие родители не произносят в присутствии детей.

Обычно она не выражается, хотя имеет индульгенцию: ее уважаемая коллега Ахматова когда-то сказала, что для филологов нет запретных слов.

— Ну мама! Марья наша Семенна искусница! — сердито и беспомощно воскликнула родительница. — Истинная Кузнецова: сказала — сделала!

Я осторожно подвинула ее и оказалась перед дверью, которая за время нашего отсутствия обзавелась оригинальным украшением в виде премилого навесного замочка цвета желтого золота.

Прежде он украшал бабулин зеленый чемодан и, каюсь, воспринимался мной как сугубо декоративный элемент. Теперь я убедилась, что это вполне функциональная штучка. Врезной-то замок мы открыли без проблем, а перед навесным спасовали.

— В принципе, если где-то найти ломик, — выдохнула слегка оклемавшаяся в прохладном подъезде мамуля, — можно попробовать этот прибамбасик сковырнуть…

— Разве что вместе с петлями.