Надо отдать должное выдержке Японца – его нога лишь дернулась от удара, но он сумел устоять на капоте, продолжая стрелять, пока не закончились патроны. После чего Савельев быстрым и плавным движением перетек в салон, упал на соседнее сиденье и принялся менять магазины в автоматах. Стрельба позади заглохла, блокпост мы проскочили. Но, думаю, кто-то из оставшихся в живых бойцов уже связывается с городом, где нас, несомненно, будет ждать очень горячий прием.

Между тем Виктор действовал быстро. Перезарядив автоматы, он вскочил, бросил их на сиденье и метнулся назад, к медицинскому оборудованию, частично разбитому пулями.

Но Виктора интересовали не приборы, а инструменты и перевязочный материал. Быстро найдя все что нужно, он снова плюхнулся рядом со мной, положил раненую ногу на «торпеду», взял свой меч, обернул клинок тканевой салфеткой, чтоб не порезаться, оставив лишь кончик меча торчать из материи, после чего точным движением воткнул черное стальное жало себе в ногу.

Я невольно поморщился. Проделать такое без наркоза сможет далеко не каждый. Я, конечно, однажды себе обычным ножом руку отпиливал, но чего мне это стоило – знаю только я.

Виктор же сделал все с полным хладнокровием, словно прыщ себе выше колена выдавливал. Вырезал из штанины пробитый пулей кусок материи, воткнул меч в мясо, поддел кончиком клинка расплющенный кусочек свинца, вытолкнул его наружу, после чего плеснул на рану спиртом из пузырька, наложил пластырь и принялся бинтовать. И все это с каменным лицом, хоть бы один мускул дрогнул.

– Неужели не больно? – не выдержал я.

– Боль – это когда ты разрешаешь себе ее чувствовать, – произнес Японец. – Но ведь можно и не разрешать.

Ясно, очередная восточная заумь. Хотя, может, физическую боль и реально отключить полностью, допускаю такое. Но вот душевную – сильно сомневаюсь. Видел, с каким лицом Савельев выходил из небоскреба клана Ямагути-гуми. Бледный как смерть, в гроб положи – никто не усомнится, что покойник. Да что тут говорить, сам знаю, что душевная боль всегда страшнее любой физической. У сильного человека тело все стерпит, любые пытки, любые мучения. Но вот когда душу пытают, тут порой ломаются даже самые стойкие…

Кстати, скорая была довольно навороченным аппаратом, который ехал практически бесшумно. По ходу, это был электромобиль, что логично: под землей с воздухом наверняка напряженка, и отравлять его выхлопными газами – так себе занятие.

На приборной панели было расположено несколько сенсорных экранов, и если я с японским языком более-менее разобрался, то с грамматикой все оказалось сложнее. Видимо, древний воин, ками которого в меня подселили, был то ли малограмотным, то ли написание иероглифов с тех средневековых времен сильно изменилось, но я практически не втыкал, что на тех экранах написано.

А вот Виктор разобрался сразу. Закончил перевязку, ткнул несколько раз пальцем в самый большой экран – и на нем появилась карта с красной точкой, движущейся к городу.

– Так, через шесть минут мы в… м-да…

– Что?

– Город называется Новый Пинфан.

– И что это значит?

– В поселке Пинфан до и во время Второй мировой войны дислоцировался отряд «семьсот тридцать один». Кстати, подопытных в этом отряде тоже называли «обезьянами».

Про отряд «семьсот тридцать один» я слышал.

Это специальное подразделение японских вооруженных сил занималось созданием биологического оружия, проводя бесчеловечные опыты на живых людях.