Отрубленная конечность и пакость, к ней присосавшаяся, взорвались алыми брызгами, словно арбуз, по которому ударили бейсбольной битой.

– Сволочи, – прошипел Шахх. – Собираются стаями возле порталов и ждут, пока оттуда кто-то выйдет.

– И что, по-другому никак мимо них не пройти, только битва? – спросил я.

– Если очень тихо лапы переставлять, то можно – они в основном на слух полагаются, видят неважно, – сказал ктулху. – Но сегодня это был не наш случай.

– Мои извинения, – буркнул Иван. И сразу быканул: – Предупредить не судьба была?

– Проехали, – махнул Шахх свежей культей. – Так-то я еще ни разу не слышал, чтоб мимо этих тварей кто-то просочился. Чаще все вот так заканчивается.

Он кивнул на статую из пепла.

– Или сжирают, или сжигают. Третьего не дано.

– Почему ж не дано, – пожал плечами Иван. – Вон как мы их лихо покрошили.

Шахх зло зыркнул на сталкера.

– Сдается мне, что ты не только самая везучая, но и самая тупая его копия.

Он кивнул на меня.

– Я лапы лишился, он того и гляди без руки останется. А ты тут про лихость задвигаешь.

– Ладно, не кипятись, – примирительно проговорил Иван, типа не обидевшись на «тупую копию». Это правильно, на инвалидов не обижаются. Это не инвалиду за такое вполне простительно по щупальцам с размаху лабрисом заехать, если не лезвием, то плоскостью точно. А если покалеченная разумная тварь тебя обзывает, то бить ее нехорошо. Хотя хочется, я это по желвакам Ивана понял. Но бесись, не бесись, а дело делать надо.

– Что с его рукой делать? – спросил он, кивнув на мою конечность, с виду уже похожую на кровавый пузырь. – Тоже рубить?

Шахх поморщился.

– Ты и правда тупой, хомо. У меня-то грабля отрастет, а у него – вряд ли. Вскрывай нарывы огненным лезвием, глядишь, и обойдется.

– А если не обойдется? – осторожно поинтересовался я.

– Значит, будешь учиться левой рукой задницу вытирать, – пожал плечами вредный ктулху, которому мне тоже очень захотелось двинуть чем-нибудь тяжелым промеж глаз. Правда, вряд ли его это впечатлит. Ему, по ходу, если только в харю из вормгана харкнуть, тогда, может, до него дойдет, что языком молоть надо, сперва подумав, не оскорбит ли кого-то та молотьба. Людей таких встречал не раз, теперь вот оказывается, и ктулху такие бывают…

Мысли эти я гонял в голове, видя, как ко мне приближается Иван, держа наготове лабрис. Перед тем, как тебе топором будут руку вскрывать, лучше думать о чем-то сильно постороннем. Например, о хамоватых живых существах, которых лечить от их хамства, к сожалению, получается в основном только свинцовой пилюлей, другие методы срабатывают крайне редко…

Бллляхамуха!

Иван церемониться не стал – резанул огненным лезвием от души, рассек кровавый пузырь, в который превратилась моя рука, от локтя до пальцев. И предусмотрительно шагнул в сторону, так как хлестануло из широченной раны, как из порванного пожарного брандспойта.

Я и не знал, что человеческая плоть способна за такое короткое время превратиться в мерзкую жидкую субстанцию. Однако – превратилась. Больно было так, что словами не передать, но боль вторична, когда видишь, как из того, что недавно было твоей рукой, хлещет кровавый кисель… Но еще большее офигение настигает, когда осознаешь, что кроваво-гнойная пакость схлынула и от руки осталась лишь кость и кожа, грязным чулком свисающая с нее…

– Нормально, – тряхнув щуплами, кивнул Шахх. – Биомасса сошла, не успела трансформироваться.