Однако красоту ледяного города изрядно портили развевающиеся под ледяным потолком огромные алые полотнища со свастикой в белом круге в центре. А еще я разглядел, похоже, вырубленную из целой ледяной глыбы многометровую статую Гитлера, вскинувшего руку в известном всему миру партийном приветствии.

Я невольно скрипнул зубами. Война уж двенадцать лет как закончилась, а этот нарыв продолжает зреть в недрах Антарктиды. И если я сейчас проторможу, то Гебхард получит «Бритву», и тогда нацистские флаги с высокой вероятностью будут развеваться над всей планетой.

Естественно, допустить этого было никак нельзя. Но в то же время искать Гебхарда в подземном городе – все равно что ковыряться в стоге сена в поисках иголки…

Пока я размышлял, со стороны тропинки опять послышались голоса. Я вновь отошел за дерево, выглянул. Ну да, та же парочка возвращалась обратно. И, судя по всему, конфликт у них дошел до крайней точки. Эсэсовец рычал, как волк, которому прищемили хвост, а дамочка довольно мерзко повизгивала на верхних нотах, пытаясь переорать своего спутника.

По ходу, прогулка в парке не пошла на пользу их отношениям. Скорее наоборот. Я осторожно выглянул из-за дерева и увидел кульминацию – эсэсовец кулаком, затянутым в черную перчатку, коротко двинул девушке под дых.

Визг прервался на самой высокой ноте. Я видел – эсэсовец не вложился в удар как следует, но дыхание девице перебил. Она же такого явно не ожидала. Схватилась за живот, в изумлении уставившись на кавалера, и тогда тот, посмотрев пару секунд в расширенные девичьи глаза, отвесил своей спутнице смачную пощечину. Опять же не в полную силу, а лишь для того, чтобы унизить. Причем вместе со звуком пощечины до меня донеслось слово «унтерменш».

Понятно. Видимо, девушка имела славянские корни, так как «унтерменшами», то есть недочеловеками, гитлеровцы называли представителей низших, по их мнению, рас – преимущественно славян и евреев. Странно, конечно: судя по униформе, девушка тоже была военнообязанной. Похоже, что после войны концепция отрицания «унтерменш» у нацистов несколько сместилась в сторону смягчения, но, тем не менее, напомнить «недочеловекам», кто они такие, было вполне в порядке вещей. В том числе и силовыми методами.

Девушка зарыдала, развернулась и побежала к полуоткрытым воротам парка. Эсэсовец же плюнул ей вслед, достал из кармана плаща сигарету, щелкнул зажигалкой. Ну да, воспитывать «недолюдей» дело нервное, после такого без перекура не обойтись.

Конечно, девчонка визжала весьма омерзительно, но это совершенно не повод поднимать руку на женщину. Я такое очень не люблю. А еще у меня созрел некий план. Совершенно безумный, но другой созревать не торопился, потому выбора у меня не было.

В общем, взял я покрепче штык-нож прямым хватом, тихонько вышел из-за дерева и направился к немцу. Коротко стриженная трава хорошо смягчала шаги, пружиня под подошвами словно ковер, хотя так-то можно было особенно и не скрываться. Эсэсовец был на стрессе и между нервными затяжками бормотал про себя что-то типа «недолюди распоясались, забыли, кто они, а кто истинные арийцы».

Я в немецком языке не очень – так, достаточно, чтоб понять, о чем речь, не более. У нас во Французском легионе был один немец по имени Курт, доставал всех игрой на губной гармошке, пока ее капрал не отобрал и не сломал. Со скуки тот немец в редкие свободные минуты пытался общаться с сослуживцами не только по-французски, который знал примерно так же, как и я, но и на своем родном языке. Поскольку на память я никогда не жаловался, кое-что в голове осталось. Плюс когда меня судьба закинула в начало Великой Отечественной войны, хочешь не хочешь, а в немецком я неплохо подковался.

Короче, подошел я к тому эсэсовцу, похлопал его по плечу, и когда он повернулся с вылупленными от удивления глазами, рубанул ему под дых тот же самый нижний крюк рукой, который он отвесил девушке.