Были, конечно, и менее радикальные способы допроса – например, слегка взрезать щеку и потянуть за лицевой нерв, или аккуратно ввести штык в ноздрю, слегка проталкивая его вверх по мере поступления неискренних ответов. Но все это чревато воплями, которые придется жестко пресекать, дабы в парк не набежали любопытные, желающие посмотреть, кто ж так истошно орет в этом царстве красоты и гармонии. Да и не люблю я, если честно, эту неаппетитную возню, которую использую лишь в случае крайней необходимости…

И тут меня самого словно током ударило изнутри. В памяти вдруг всплыли слова Гебхарда: «Ты стал псиоником… Я ментальным ударом разрушил барьеры, поставленные самой природой ограничивать силу людей».

Кто такие псионики, я знал прекрасно. В Чернобыльской Зоне, например, это мутанты, человекообразные существа, способные силой мысли подчинять своих жертв, заставляя тех выполнять свои приказы. Надо же, как интересно девки пляшут… Попробовать, что ли?

И я попробовал, представив, как вхожу в голову фашиста, словно в дом. Ударом ноги выбиваю воображаемую дверь, снося естественную защиту разумного живого существа от проникновения в святая святых, – и вот я уже внутри большого чердака, заставленного коробками. Большими, поменьше и совсем крохотными. Причем коробки эти не стояли на месте, а вяло, словно в невесомости, перемещались туда-сюда.

Некоторые из них были открыты, и в них отчетливо виднелось содержимое. В одной – пульсирующая биомасса синюшного цвета, в другой – мешанина из сломанных детских игрушек, преимущественно кукол с оторванными головами и конечностями, в третьей – миниатюрный древний кинопроектор, проецирующий на крошечный экран черно-белый фильм, где худой и жилистый мужчина представительной внешности методично лупит ремнем пацана лет десяти, перегнув его через колено. Причем пацан не кричит, а лишь вздрагивает от каждого удара, немигающими глазами разглядывая воображаемую точку на засиженной клопами стене.

Я так и не понял – я эдаким странным образом вижу содержимое черепной коробки эсэсовца или же ему удобнее в таком «коробчатом» формате представлять свои мысли, чувства, переживания и воспоминания. Но, как бы там ни было, перед моим внутренним взором предстало то, что принято называть личностью человека, и выглядело оно именно так.

При этом я осознавал, что могу одним легким прикосновением подробно ознакомиться с содержимым любой коробки. Словно я в библиотеку пришел. Выбирай любую книгу, читай, не понравится – бери другую…

Но у меня не было времени копаться в содержимом головы фашиста, сортируя, что мне понадобится, а что нет. При этом я знал, что снаружи, за дверью, которую я мысленно вынес ударом ноги, находится мой «чердак», гораздо больший по размеру, чем тот, куда я попал.

И тогда я просто представил, что все эти коробки оперативно переезжают на мою территорию, – и коробки, послушно выстроившись в цепочку, поплыли к выходу.

Я не знаю, сколько мгновений в нормальной реальности занял «переезд», но подозреваю, что очень быстро. Последняя коробка нырнула в пустой дверной проем, и следом за ней вышел я. Мой ход мыслей был простым и логичным: чем ковыряться в чужой голове, проще перезагрузить всю информацию в свою. Ибо всяко проще фильтровать инфу в своей голове, чем пытаться выудить из чужой крупицы чего-то полезного.

Я перешагнул порог, отделяющий чужой «чердак» от моего, пристыкованного к нему намертво, – и разорвал ментальную связь.