Капитан криво усмехнулся и озвучил ответ на мой немой вопрос:

– Это я-то гнида фашистская? Да я вас, тварей краснопузых, валил всегда и валить буду за батю с мамкой расстрелянных, за детдом вместо детства, за фамилию мою, которую менять пришлось, чтоб в контору устроиться, потому что я был сыном врага народа. И за то, что я вас как вшей поганых давлю, вы же мне и звания, и награды давать будете, потому что вы сами себя боитесь, в каждом встречном врага видите. И за то, что тебя, паскуда, сегодня вперед ногами отсюда вынесут, мне только благодарность объявят за разоблачение особо опасного шпиона. Но сперва ты мне скажешь, куда спрятал то, что меня интересует. Повыпендриваешься, конечно, героя из себя покорчишь. Но это ненадолго. У меня не герои через пять минут говорить начинают, герои – через пятнадцать, когда я им одну ноздрю прочищу и принимаюсь за другую. Ну что, ветеран Великой Отечественной, готов узнать, тварь ты дрожащая или и правда право имеешь красивые слова говорить?

Капитан разглагольствовал, нагнетая обстановку, пытаясь психологически подавить жертву, которую уже заранее приговорил к мучительной смерти – иначе б не рассказывал в подробностях свою биографию. Впрочем, мне, как второму зрителю и слушателю этого спектакля, тоже ничего не светило – капитан уже решил для себя, что мы оба живыми отсюда не выйдем.

Но я с его решением был категорически не согласен.

Пока кагэбэшник молол языком, я немного пришел в себя – ровно настолько, чтоб более-менее соображать и вспомнить, что я теперь псионик, способный заглядывать в головы людей и управлять ими.

Правда, не в таком состоянии.

После того, как я круто обломился с разведчиком, до меня дошло: людьми с сильной волей управлять намного труднее. Такое и в Чернобыльской Зоне наблюдалось, но как-то я не придавал этому значения. Одними сталкерами псионики крутят как хотят, управляя ими, словно куклами, а с другими у них выходит не очень. Я и сам под такую атаку попадал: мир в глазах начинает двоиться, в теле – слабость, руки и ноги трясутся, того и гляди откажут… Но если напрячься, сконцентрироваться, взять волю в кулак, то псионику можно дать отпор.

Я бы назвал эту способность «сопротивлением». У меня она чуть выше средней – сильные псионики, было дело, брали меня под контроль, хоть и с трудом. Сейчас же я, собравшись и сосредоточившись насколько это было возможно, попытался коснуться мозга капитана…

И понял – бесполезно.

Похоже, его специально тренировали на психологическую устойчивость к внешним воздействиям. Я словно в бетонную стену лбом ткнулся. Будь я в форме, может, и попытался бы пробить ту стену мощным ментальным ударом. Но после стольких ударов по башке моя форма оставляла желать лучшего…

А капитан тем временем присел на корточки перед разведчиком, схватил его за горло и точным движением ввел ему ершик в ноздрю примерно на половину длины.

Мне даже представлять не надо было, какая это боль… Потерпев неудачу с мозгом капитана, я попытался влезть в голову разведчика – и аж сам дернулся невольно, поняв, что он сейчас испытывает…

И внезапно меня осенило!

Разведчик обладал не менее устойчивой психикой, чем была у капитана. Но сейчас, избитый до боли во всем теле, переживающий все прелести жуткой пытки, он был полностью открыт даже для слабого ментального воздействия, так как все оставшиеся силы ушли у него на ненависть к предателю и на то, чтобы не начать кричать от безумной боли…

И тогда я начал действовать!

Откровенно говоря, мог я сейчас не много – с мутной, гудящей головой сконцентрироваться для пси-воздействия очень трудно.