Пустой.

Ни хрустального светящегося черепа, ни бесформенной заготовки для «Бритвы» в деревянной чаше не было.

А еще в комнате помимо плотно зафиксированного меня и остальной мебели находился знакомый капитан КГБ с непроницаемо-синими глазами под цвет околыша его фуражки. С патрулем под его началом я встретился первым делом после того, как прибыл в Озерное.

– Значит, Николаев Иван Иванович. Старший научный сотрудник Московского института атомной энергетики, прибывший в Озерное с целью изучения влияния последствий радиоактивного распада на окружающую среду, – проговорил капитан. – Я ничего не перепутал?

В профессиональной памяти, как и в неплохой боксерской подготовке, капитану было не отказать. Интересно, что ему от меня надо? И почему меня, фашиста лютого, шпиона разоблаченного, не везут сейчас под усиленным конвоем на аэродром, чтобы доставить куда положено? Вряд ли местный отдел КГБ располагал полномочиями самостоятельно расследовать подобные происшествия.

Разгадка наступила довольно быстро.

Капитан выдвинул ящик стола, вытащил оттуда какую-то короткую палку с двумя рогами, подошел ко мне и негромко спросил:

– Где хрустальный череп и материал из зоны атомного взрыва?

Вот оно как, значит. Капитан был в курсе того, что находилось в чаше, но не знал, где оно сейчас находится. Одно явно не билось с другим. После удара прикладом в череп соображал я туго: голова болела не на шутку и с внешней стороны, и с внутренней. По ощущениям, на макушке взбухла нехилая шишка, а мозг свернулся в клубок из извилин, ноющих, словно растревоженные зубные нервы.

Но я все-таки сообразил, что если капитан не знает, где артефакты, то разведчик, который меня вырубил, передал ему только пустую чашу, а два трофея из трех зачем-то припрятал. Так откуда тогда капитан знает, что было в Граале?

– Молчим, значит, – глубокомысленно констатировал кагэбэшник. – Ладно.

И, ухватив меня за отворот кителя, с силой рванул его книзу.

Затрещала материя, посыпались оторванные пуговицы, в том числе и с рубашки – силы кагэбэшнику было не занимать. Однако, разодрав на мне шмот, он внезапно замер на мгновение, уставившись мне на грудь.

– Это что за черт?

Ну да, моя пластина в виде стилизованных крыльев со знаком радиационной опасности посредине так никуда и не делась. Как вросла однажды в мое мясо, так там и осталась. Я, помнится, как-то тело поменял на новое – так потом в этом новом теле ту пластину обнаружил. Такой вот мистический дар Буки – а может, проклятие – прилепился ко мне намертво. И, похоже, навечно.

Кагэбэшник прищурился, присматриваясь, – в кабинете было не слишком светло.

– Партак, что ли? – проговорил он. – Не очень хорошая идея для наколки. Был в Древней Греции один самоуверенный юноша, которого звали Икар. Тоже крыльями бредил. Однажды раздобыл их и решил взлететь к солнцу, которое ему те крылья благополучно подпалило. И для юноши это мероприятие окончилось летально. Предполагаешь, к чему я клоню?

– Ни малейшего понятия, – криво усмехнулся я.

Вместо ответа капитан приложил к моей груди «рога» своей палки. Раздался треск, меня выгнуло на стуле от адской боли, в нос ударила вонь горелой кожи.

– Эту ценную вещь нам прислали наши американские друзья по ленд-лизу, – сказал кагэбэшник, отнимая электроды от моей груди.