Что я и повторил, не очень надеясь на результат, но представляя, как из моей ладони вылетает та самая мягкая кувалда и, пролетев пару метров, наподобие молота Тора бьет в мозг часового, вибрирующий от ненависти…

И «кувалда» вылетела.

И ударила точно туда, куда я метил…

Но силы удара оказалось недостаточно.

Слишком многое видел разведчик за годы войны. И от увиденного им на той войне было два выхода: либо сойти с ума, либо выдержать все и так закалить свою психику, что ей любые испытания были бы нипочем.

Ну, почти любые.

Мой «молот» все-таки достиг цели. Часовой споткнулся, взгляд его заметно поплыл, но от этого его удар стал лишь немного слабее.

И тут я допустил ошибку.

Когда обретаешь некий дар и у тебя с ходу все начинает получаться, появляется некоторое головокружение от успеха. Вон как я лихо целую пачку фрицев-мутантов уделал, чем я не суперпсионик? Ну и когда «молотом» кинул в разведчика, был уверен, что сейчас вырублю его и спокойно уйду через портал в подстанции.

Но вырубить ветерана войны у меня не получилось.

А у него меня – да…

В последний момент поняв, что пси-атака не удалась, я попытался уйти от удара, но разведчик на середине движения ловко изменил траекторию движения приклада.

Потом был удар, взрыв боли в макушке – и темнота, мгновенно поглотившая мое сознание.

* * *

Кто хоть раз был под наркозом, знают, как это бывает. Только что ты был в сознании – и вот уже голос медсестры вытаскивает тебя из мутного болота беспамятства участливым воркованием: «Просыпаемся, просыпаемся, все закончилось». И грань эта между ясным сознанием и всплытием на поверхность после пробуждения для обычного человека, думаю, практически незаметна.

Но не в моем случае.

Я столько раз терял сознание, что научился очень четко ощущать границу между реальностью до вырубающего удара по тыкве и состоянием после него. Потому, исходя из своего предыдущего опыта, я сразу по привычке взял под контроль свое всплывающее сознание, похожее сейчас на алкоголика, который чудом не утонул в омуте, куда рухнул после очередной знатной попойки.

Обычно это позволяло отыграть минуту-другую, не показывая тем, кто был рядом, что я прихожу в сознание. Всегда лучше сначала, не открывая глаз, по возможности максимально оценить обстановку, после чего действовать по обстоятельствам.

Но тех, кто был рядом, на этот раз провести не удалось.

– Очухался, сволочь, – прозвучал рядом со мной смутно знакомый голос, и тут же вспышка боли в правом подреберье заставила меня скорчиться, словно червя, перерубленного лопатой.

Я думал, что сейчас от полноты ощущений воткнусь носом в собственное колено, но согнуться не получилось. Даже не открывая глаз было уже понятно: я крепко, надежно, профессионально привязан к стулу, который так же крепко, надежно и профессионально привинчен к полу – иначе бы от моего рывка после удара мы б вместе со стулом рухнули на пол. К тому же, судя по ощущениям, мои руки были заведены назад, за спинку стула, и скованы металлическими браслетами.

Глаза я все-таки открыл: хороший удар в печень способствует быстрому возвращению в сознание.

И увидел следующее.

Я находился в кабинете, словно вытащенном из фильма про «кровавую гэбню».

Это была небольшая комната с некрашеными бетонными стенами, на одной из которых висели портреты Ленина и Хрущева, и стальной дверью с глазком. Посреди комнаты находился деревянный, грубо сколоченный письменный стол с настольной лампой, которую при допросе полагалось направлять в лицо допрашиваемому.