Вот и сейчас мне повезло…

Относительно.

Череп выбросил меня точно в то место, которое я представил себе максимально отчетливо, – к той самой трансформаторной подстанции в городе Озерном, внутри которой находился портал, связанный с Чернобыльской Зоной…

С тех пор, как я здесь побывал, прошло всего лишь несколько часов, но, видимо, за это время в связи с аварией произошло усиление охраны всех более-менее важных объектов. И теперь возле дверей подстанции стоял часовой с ППШ в руках.

Думаю, если б он увидел мужика, появившегося из ниоткуда в униформе эсэсовского штандартенфюрера, он бы просто сначала на всякий случай высадил в меня весь автоматный магазин и только потом задался вопросом, что тут делает фашист через двенадцать лет после окончания войны. Судя по усам с проседью и военной выправке, часовой поучаствовал во Второй мировой, а у ветеранов этой войны рефлекс на эсэсовскую униформу был примерно как у сталкеров на ктулху: сначала стреляй, а потом все остальное.

Я даже поймал глазами момент осознания того, что часовой увидел: его глаза сначала расширились от удивления, но в следующую секунду лицо военного исказила такая ненависть, что мне аж не по себе стало. Видимо, за время боевых действий этот простой русский мужик успел насмотреться тех ужасов, что творили фашисты на его земле, и чувства к ним он испытывал соответствующие.

Я прям увидел, как в голове бойца стремительно поднимается черная волна, проламывая тонкую пленку забвения, – человек не способен постоянно ненавидеть, слишком это энергозатратное занятие. И, порой даже против воли самого человека, его психика защищает себя, приглушая наиболее острые воспоминания и гася точки наибольшей нервной активности, связанные с этими воспоминаниями.

Но чем больше человек воюет, чем дольше он видит весь кошмар, связанный с боевыми действиями, и участвует в нем, тем быстрее в случае появления раздражителя сметаются все защитные барьеры психики. И тогда наружу вновь вылезает безжалостный убийца, очень хорошо научившийся уничтожать тех, кто пришел убить и уничтожить все, что ему дорого…

Мне потребовалось невероятное волевое усилие, чтобы на пути этой черной волны поставить единственно возможный барьер, который способен остановить опытного вояку, увидевшего цель, – образ другого вояки, своего, причем очень сильно выше по званию.

Палец часового уже был на спусковом крючке, ствол автомата направлен мне в грудь, но глаза бойца уже вновь удивленно расширились…

Я непроизвольно выдохнул. Есть контакт! Теперь часовой видел то, что я ему внушил. Черная волна замерла в нерешительности – и стала медленно, настороженно оседать, готовая, словно сторожевая собака, одернутая хозяином, броситься вперед при малейшем сомнении в благонадежности приближающегося объекта.

– Стой, кто идет? – запоздало выкрикнул часовой.

– Полковник Звягинцев, – ответил я первое, что пришло в голову. И добавил для пущей важности: – Прибыл из Москвы в связи с аварийной ситуацией. А ты, похоже, собрался меня пристрелить, товарищ солдат?

– Привиделось под утро, извиняйте, товарищ полковник, – сказал часовой, опуская автомат. – С этой аварией всю ночь не спамши, смотрю, вы из темноты выходите, померещилось, что фашист к объекту подбирается.

– Ничего, бывает, – сказал я, подходя ближе и мысленно старательно превращая черный фашистский плащ в офицерскую шинель стального цвета с двумя рядами пуговиц. При этом я понятия не имел, как выглядит полковничья шинель образца пятьдесят седьмого года, потому необходимые детали докачивал из головы часового на ходу.