Но спокойно сдохнуть мне не дали.

Перед моим затуманивающимся взглядом возникла мерзейшая с виду харя с растопыренными ротовыми щуплами, два из которых были оторваны наполовину и кровоточили:

– Подыхаешь? – осведомилась харя. – А не время, мать твою, подыхать. Выбираться надо.

Я был бы и рад ответить Шахху, мол, отвянь, чудовище, дай помереть спокойно, но язык не поворачивался. За несколько мгновений перед смертью не до разговоров как-то.

– Ага, – сказал ктулху. – Значит, все-таки решил дуба дать. Ладно. Значит, она тебе больше без надобности.

И, схватив меня за руку, оплел мое запястье своими щуплами. Послышалось чавканье, руку кольнула далекая боль, словно не моя. Ну и наплевать, пусть хлебает. Мне теперь кровь и правда ни к чему. Без нее как-то получше даже стало. Легко. Тело будто исчезло, и я совсем уже приготовился было отъехать в мир предсмертных грез, как вдруг случилось неприятное.

Сквозь белесую дымку, начавшую застилать мой взгляд, я увидел, что ктулху, напившись, зачем-то полез в мой рюкзак, достал оттуда моток капронового шнура, отгрыз от него кусок, завязал на концах обрывка две петли, одну затянул себе на поясе, другую зачем-то накинул на меня – и выпал из моего поля зрения.

А потом меня рывками потащило по неровной поверхности междумирья. Очень неприятное ощущение, кстати, не способствующее чинному и возвышенному умиранию. Видимо, Шахх, нахлебавшись моей крови, с новыми силами ринулся вновь пробивать проход сквозь туман, я же в процессе этого болтался сзади, как баржа за буксиром, считая ребрами кочки, выбоины и какие-то выступающие наружу корни деревьев, которых поблизости решительно не наблюдалось.

Приложившись пару раз черепом об такие корни, которых тут было до фига, я, преодолевая ужасную слабость, даже попытался встать на ноги – но не смог. Упал, и, смирившись со своей участью, благополучно вырубился. А может, даже и сдох, что однозначно лучше отключки, за которой обычно следует продолжение затянувшегося кошмара, называемого моей жизнью.

* * *

– Ну что, продрыхся?

Не сдох я, значит. Грустно, но делать нечего, придется смириться с этим неприятным фактом. И даже попытаться приподнять веки, по тяжести сравнимые с броневыми плитами.

Харя никуда не делась, разве что из обрывков оторванных щупалец торчали розовые отростки длиной с мизинец. Ну да, у ктулху регенерация – обзавидоваться…

– Продрыхся, – кивнул Шахх. – По морде лица вижу. И оклемался. Работает, значит, мокрица-то.

– Что работает? – поморщился я, приподнимаясь на локте.

Надо же, после того, что случилось в междумирье, я точно должен был сдохнуть, а не чувствовать себя словно в понедельник после хорошо отмеченного накануне дня рождения: во рту сухость, голова тяжелая, руки-ноги ватные, но если сделать над собой усилие и собраться в кучу, то можно и на работу идти…

– Саркофаговая мокрица, – пояснил Шахх. – Не слышал, что ли? Ее, по легенде, какой-то сталкер, добравшийся до Саркофага и опупевший от голода и жажды, поймал и выпил. Она мясистая, водянистая, вот он ее в рот как из тюбика и выдавил всю. И тут же, осознав, что наделал в состоянии помутнения сознания, хотел застрелиться, чтоб помирать не так больно было. Но вдруг понял, что у него почти мгновенно и сил прибавилось, и мозги прочистились от пси-излучения, которое там крышу сносит не хуже торнадо. Дошел тот сталкер потом до Монумента или нет, история умалчивает, но про мокрицу с тех пор известно. Я в тебя две штуки впоил, пока ты в предсмертных конвульсиях корчился. Еще одна осталась. Будешь? Если их в сознании употреблять, от них толку больше, проверено.

Я посмотрел вниз, куда указывал когтистый палец ктулху, и лишь мощнейшим усилием воли сдержал желание блевануть дальше, чем вижу.