А еще он явно боялся подойти к телу Марии. Боялся, что узнает правду, и сейчас хватался за соломинку, задав мне явно глупый вопрос. И стоит, раскрыв пасть, ответа ждет. А в глазах – страдание. Вполне себе человеческое. Искреннее. Настоящее. Похоже, он действительно любил Марию. Вряд ли сильнее, чем я, но что любил – это точно.

– Ее больше нет, – сказал я.

И невольно скрипнул зубами, повторно осознавая очевидное.

Ее больше нет…

Всего три слова, от которых сердце начинает болеть так, словно не в затылок Марии я вонзил нож, а в собственную грудь.

Он завыл. Тихонько так, неотрывно глядя на меня, наверняка надеясь, что сейчас я скажу – все не так, она жива, просто потеряла сознание.

Но я молчал.

Тихий вой перешел в хриплое клокотание – страшное горе стремительно трансформировалось в ярость.

– Ты… ее убил?

– Я.

Если б он сейчас ударил, мне однозначно стало бы легче. Смерть – надежное средство от горя. Быстрое, в отличие от времени, которое тоже лечит, но долго и болезненно. А тут раз – и все. И нет ни этой боли в груди, ни мыслей в голове, избавить от которых может лишь пуля в лоб или вот такая лапища, которую мутант вновь заносит для того самого единственного удара.

Но он не ударил…

Позади него застрочил автомат. Длинно, без перерывов. Так высаживают магазин в цель, которая рядом и которую непременно нужно устранить. Любым способом, даже рискуя остаться один на один с неубиваемым монстром, имея в руках лишь пустое и бесполезное оружие.

Думаю, Данила, прокачавшийся в Поле Смерти, вполне мог выжить, даже получив в спину три десятка пуль. Но вот устоять на месте, когда по тебе в упор лупит «калаш», не получилось даже у него…

Тяжелая серая туша начала заваливаться на меня. Я чисто рефлекторно выставил вперед руки, чтоб смягчить удар, – и вновь ощутил, как торчащий у меня из ладони клинок с треском разрезает толстую шкуру, больше похожую на броню, и полностью, на всю свою длину входит в грудь чудовища. Туда, где за серой шкурой и слоем гипертрофированных мышц билось человеческое сердце, способное любить и страдать. Такое же уязвимое, как у любого другого существа на планете.

Данила тоже услышал этот треск – и все понял. Я увидел это по его глазам, пока еще полным жизни и ярости, но мы оба знали, что это ненадолго.

Мутант тяжело оперся лапой о стену возле моей головы и усмехнулся, показав длинные клыки.

– Я помню… что ты сказал, Снар, – произнес он, с трудом проталкивая слова через измененную гортань. – Что если я ее брошу… ты меня найдешь и убьешь как собаку… Так знай, я не бросал ее. Просто она сказала мне подождать… а сама пошла сюда. А потом я почувствовал, что ее больше нет… но уже было поздно. Однако ты прав, я не уберег ее… и достоин смерти… Так что забирай обе жизни, ее и мою… И живи с этим, Снар… Живи дальше.

Потом силы оставили его, и он упал мертвым к моим ногам, но его слова все еще звучали в моей голове: «Живи с этим, Снар… Живи дальше». Как приговор зачитал, потому что я совершенно не представлял, как я смогу дальше жить после того, что сделал… В отличие от Марии Данилу я убил не намеренно. Это была случайность… Вот черт, лучше б Данила убил меня! Случайно или намеренно – неважно! Тогда бы сейчас не было так больно внутри, словно я сам себе только что воткнул нож в сердце…

– Ты правильно поступил, хомо, – произнес Шерстяной, подходя ближе с автоматом в лапах: нетрудно догадаться, кто высадил очередь в спину Данилы. – Эта парочка ненавидела людей, убивала их и жрала или же просто убивала, оставляя трупы нетронутыми.