Думаю, прозвище «осмы» прилепилось к существам от сокращенного «осьминоги». Лысая пупырчатая башка, глаза без век, рот с окостеневшими губами, больше похожий на клюв… И невероятно гибкие, длинные конечности, покрытые бляшками, смахивающими на присоски. Тела мутантов едва прикрывали лохмотья из одинаковой мешковины, настолько грязной, что определить ее первоначальный цвет не представлялось возможным.

Я посмотрел на заградотряд, расположившийся метрах в ста пятидесяти позади нас. Три машины, три десятка стрелков, по одному на каждого из нас. Половина мается дурью, зато другая половина бдит, направив на нас оружие. И этих бдительных нам в случае чего хватит за глаза. Даже одного «Корда» хватит. Покрошат в лоскуты меньше чем за минуту. Крупнокалиберный пулемет штука для пехоты страшная…

Потом я взглянул на небо. Кстати, неплохая привычка – конечно, когда ты на сто процентов уверен, что никто не полоснет тебя ножом по открытому горлу. Редко человек современный поднимает голову и пытается разглядеть за тучами солнце или звезды. Все больше под ноги смотрят люди. Чтоб не пропустить, если кто обронил что-то хорошее, – того и гляди другой подберет и прикарманит. Или чтобы не споткнуться, когда худший друг или лучший враг подножку поставит. Может, и правильно оно для кого-то. Что в небе хорошего? Одни неприятности. Лютая жара, холодный дождь, мокрый снег, град в морду, дерьмо на макушку от пролетающего голубя – все оттуда, с неба. Или и того хуже – бомба. Для кого-то и ядерная, как здесь, например, двести лет назад. Хотя глядели б люди больше на небо, думали о жизни вечной – и, возможно, не случилось бы той бомбы в этом когда-то цветущем мире…

Между тем солнце клонилось к закату. Вроде недавно был рассвет, а пока то да се, суд, еда, путешествие из точки А в точку В – вот и вечер на носу. Каким длинным показался предыдущий день со стрельбой, беготней – хоть вправду садись и еще один фантастический боевик пиши, основанный на реальных событиях. И каким коротким показался сегодняшний, нудный, как старая жевательная резинка, утратившая малейшие следы сладкого наполнителя. Мало, конечно, конфетного в крови и смерти, но оно всяко слаще серых и занудных будней…

– Че делать будем? – осведомился Шерстяной, почесывая за ухом желтыми когтями, под которыми просвечивали полоски черной грязи. – Щас воевать полезем или утра подождем?

– По мне, так лучше сразу, – криво улыбнулся Ион, уже успевший выбрать себе саблю по руке. – Перед смертью не надышишься, чего тянуть-то?

– Веррно, – прорычал незнакомый нео, разминая мохнатые кулаки.

– Помереть не терпится? – осведомился я.

Несколько пар глаз уставились на меня.

– Так ты ж вроде не боишься смерти, – подколол Ион.

Это хорошо. Когда народ пытается ехидничать перед штурмом, значит, у него голова работает, а не удаль молодецкая на тему «ща мы их шапками закидаем или поляжем все во славу Великого Механика»…

– Но и не тороплю ее, я ж тебе говорил, – зевнул я. – Потому предложение будет. Чем на ночь глядя переть на пулеметы, лучше выспаться как следует. Утро вечера мудренее.

И, повернувшись к заградотряду, заорал:

– Слышь, мужики, вы как хотите, а у нас отбой. Я там у вас в машине пледы видел и котелки. Думаю, это для нас.

– Угадал, – донеслось мрачное со стороны автоматчиков после непродолжительной паузы. – Трое ко мне, остальные на месте.