Носок моего берца попал точно по тыльнику рукояти – и я увидел глаза Мангуста, которого мой удар опрокинул на спину. Расширенные. Удивленные. Ну да, это совершенно новое, неизведанное ранее ощущение, когда холодный клинок влетает тебе в сердце по самую рукоять. Лишь один раз в жизни это можно почувствовать. Первый – и последний…

Но есть в такой смерти один нюанс. Сердце – мышца крепкая, так сразу ее не убьешь. Еще с минуту может жить человек, получивший проникающее ранение в мотор, а то и больше. Оно ж дергается какое-то время и с металлом внутри, не останавливается. Да и время должно пройти, пока кровь, разогнанная сердцем, перестанет нестись по кровотоку и мозг загнется от недостатка кислорода…

И, по ходу, Мангуст знал все это. Удивление в его глазах сменилось пониманием, а после – бесшабашной веселостью. Он посмотрел на меня, улыбнулся.

– Ты победил, Снайпер, – сказал негромко. – Удачи тебе. Увидимся.

И, взявшись второй рукой за рукоять ножа, резко повернул его в ране.

От такого тело умирает быстрее. Я увидел, как его взгляд стремительно тускнеет, так же быстро, как увеличивается лужа крови, хлестанувшей из развороченной груди. Сильный парень был, ничего не скажешь. Любому живому существу свойственно до конца за жизнь цепляться, потому так смело и красиво уйти не каждый сможет. Далеко не каждый.

И тут в меня ударили пули.

Напарник Мангуста стрелял в меня из пулемета почти в упор, закусив губу, а по его щекам текли слезы. Но пули не причиняли мне вреда. Они, не долетая до тела несколько сантиметров, ударялись в невидимый щит и словно вязли в пространстве, выбивая из него полупрозрачные круги, какие случаются, если в воду бросить камень. Только были те круги цвета крови – или тумана, клубящегося в затоне.

Я не стал стрелять в ответ. Повернулся – и пошел, прихрамывая на ушибленную ногу. А выстрелы все били мне в спину, не причиняя ни малейшего вреда, я даже толчков не чувствовал – пока у пулеметчика не закончились патроны.

И тогда я услышал сзади сдавленные рыдания.

Это нормально. Парень совсем молодой и, наверно, впервые увидел, как рядом гибнут товарищи по оружию. От такого порой здоровые бугаи ревут, бьются в истерике. Потом привыкают. Человек как таракан, ко всему привыкнуть может. И к Зоне, и к радиации, и к смерти.

В том числе и к своей.

Как я, например…

* * *

Янов – то место, которое никогда не пустует. Всяким я его видел. И оживленным, где возле барной стойки пьют не закусывая, а за столами бухают, заедая таким, что лучше б просто рукавом занюхивали. И кровищей залитым видел так, будто весь пол специально покрыли алой краской, неаккуратно заляпав ею и стойку, и ножки стульев, и стены, и даже потолок. Всегда в Янове кто-то есть – либо живые, либо мертвые…

Сейчас живые были. Человек десять. И бармен новый, пузатый, глаза рыбьи, навыкате. Такому палачом хорошо работать, с эдакими-то ручищами. Надо – голову топором смахнет за нефиг делать с одного удара, надо – так задушит своими граблями, не тратя на веревку казенные деньги.

В принципе, в Янове ничего особо не поменялось. Ну пол от засохшей крови отскребли, стулья со столами отмыли, на барной стойке пулевые отверстия замазали и краской сверху прошлись, однако вмятины под ней все равно видно, если приглядеться. Да и пофиг в общем. Бары в Зоне – это ж не просто бары. Это места, где можно хабар сбыть и снарягу с оружием приобрести. А с таким раскладом без перестрелок никак. Но те, кто идет в бармены, готовы рисковать, так как за год поднимают тут столько, сколько на Большой земле за всю жизнь не заработать. Покупка артефактов в Зоне и перепродажа их за кордоном бизнес опасный, но безумно выгодный. Потому Янов никогда не опустеет, ибо точка популярная, расположенная близко к ЧАЭС, где, как известно, сталкеры самые дорогие арты и находят.