– Бедное дитя… – вздохнула та же дама. – Жизнь порой бывает так жестока! – Потом она взяла с тарелки пирожное со взбитыми сливками, надкусила его, и над ее верхней губой появились тонкие белые усики. – Ни за что не догадаетесь, что я слышала насчет Сильвии, – переключилась она на другую тему.

– Расскажите же! – подались вперед остальные дамы, тут же забыв обо мне.

Наверное, вы могли подумать, что с того момента моя судьба переменилась к лучшему. Так оно и было, но лишь отчасти. Мне по прежнему приходилось вставать ни свет ни заря, но когда миссис Тилли принимала гостей, она теперь всегда устраивала так, чтобы я прислуживала им в гостиной.

– Ее отец был аристократом, – театральным шепотом сообщала она. – А потом родители умерли. Я взяла к себе эту маленькую бедняжку.

Мне же надлежало стоять перед ними неподвижно, как статуе. Сохраняя каменное выражение лица, я давала понять, что меня это не трогает. Я хотела, чтобы эти самодовольные, снисходительные дамы знали: что бы они ни говорили, им меня не сломить.

– Когда нибудь… – шептала я себе под нос, хотя и сама толком не понимала, что хотела этим сказать.

Я только знала, что если продержусь достаточно долго, обязательно смогу найти способ сбежать и изменить свою жизнь.

Единственная радость для меня в домашнем укладе мистера и миссис Тилли заключалась в том, что супруги любили поесть. Они питались настолько обильно и разнообразно, что в каждый свой выходной, который бывал у меня раз в неделю, я относила отцу и Луизе остатки с их стола. Отец тоже знал толк в еде. В те времена, когда мы могли позволить себе достойное питание, он был настоящим гурманом. Теперь он с нежностью вспоминал о званых ужинах, которые ему довелось посетить, индийских пирушках, загородных пикниках, о праздновании Рождества в семейном поместье. Его глаза загорались, когда он видел мои еженедельные дары, завернутые в чистую салфетку.

– Ну и ну! – восклицал отец. – Жареный фазан! Я словно в детство вернулся! Помню, старый граф как то устроил настоящий пир. Мы тогда поохотились, и я подстрелил парочку фазанов. Вы просто не поверите, до чего ж они были хороши! И копченый лосось! Милая моя, ты просто чудо, а не дочь! Ты наша спасительница!

Он брал мои руки в свои и смотрел на меня с таким же обожанием, как раньше на маму. Я старалась улыбаться ему в ответ, хотя мне хотелось кричать ему в лицо: «Твое детство было сплошной пирушкой, а знаешь, на что похоже мое?! Тебе приходилось когда нибудь скрести полы до ссадин на руках? Или тащить уголь вверх по лестнице на четыре пролета? Ты понятия не имеешь, на что меня обрек!» Однако он стал таким худым и бледным, что я не могла сказать ему ни единого грубого слова. Он называл меня чудо дочерью, спасительницей, и я действительно начинала верить, что смогу вернуть его к нормальной жизни, если буду приносить домой достаточно хорошей пищи, чтобы он отъелся. Каждый раз я старалась отыскать припрятанные по всей квартире бутылки и избавиться от них. Однако через некоторое время поняла, что все надежды тщетны: отец явно намеревался свести себя выпивкой в могилу. Стало ясно, что мне придется по прежнему служить у миссис Тилли и терпеть такую жизнь, пока кто нибудь другой не возьмет на себя заботу о Луизе.

Миссис Тилли похвалялась, что у нее самая хорошая кухарка в Лондоне.

– Я переманила ее от титулованных особ, – говорила она. – Не врут люди: деньги решают всё. Я, знаете ли, плачу ей куда больше, чем она получала на прежнем месте. И мне частенько завидуют: теперь у нас лучший стол на много миль вокруг.

У себя в кухне мы тоже питались неплохо, и я обнаружила, что унаследовала от отца вкус и любовь к изысканной еде. Дома мы всегда потребляли довольно простые блюда, даже когда держали кухарку, и меня очаровал процесс создания замечательных, разнообразных кушаний.