Отвратительное самовосхваление. Смехотворный стиль («…семь миллионов безработных, страдания которых так терзали наши сердца.») Но, черт побери, все это правда — или почти все. Если же кто будет цепляться к паре вещей, которые возможно все же не соответствуют истине (победил хаос — без конституции? Восстановил порядок — при помощи концлагерей?), будет порой казаться самому себе упрямцем, мелочно выискивающим недостатки. Остальное — какие доводы можно было выдвинуть против этого в апреле 1939 года? Ведь экономика действительно расцветала, у безработных действительно снова была работа (их было не семь миллионов, а шесть, но ладно), вооружение было действительностью, Версальский договор действительно стал мертвой бумагой (и кто бы в 1933 году посчитал бы это возможным!), Саар и Мемельская область действительно снова принадлежали Рейху, равным образом как и австрийцы и судетские немцы, и они действительно радовались этому — их торжествующие крики еще звучат в ушах. Войну это чудесным образом действительно не вызвало, и то, что Гитлер двадцать лет назад действительно был неизвестным, никто не мог оспаривать (вообще–то вовсе не рабочим, ну да ладно). Действительно ли он все это создал своими собственными силами? Естественно, у него были помощники и сотрудники, но можно ли искренне утверждать, что все это могло произойти и без него? Можно ли таким образом еще отвергать Гитлера без того, чтобы отвергать все, чего он достиг, и не были ли в сравнении с этими достижениями его неприятные черты и его злодеяния всего лишь изъянами внешнего?

Какие вопросы задавали (могли задавать) старые противники Гитлера, образованные и обладающие художественным вкусом бюргеры, даже верующие христиане или марксисты, в середине и в конце тридцатых годов в виду неоспоримых достижений Гитлера и чудесных свершений, это: может быть, мои собственные мерки неверны? Быть может, все, что я учил и во что я верил, не соответствует истине? Разве не опровергает меня все, что происходит перед моими глазами? Если бы мир — экономический мир, политический, моральный мир — был бы действительно таким, в какой я верил, ведь тогда такой человек очень быстро и самым смехотворным образом потерпел бы крушение, да, и вообще бы он не зашел настолько далеко, насколько он зашел! Но он менее чем за двадцать лет из полнейшего ничтожества стал центральной фигурой мира, и все ему удается, даже казалось бы невозможное — все, все! Разве это не доказательство? Не принуждает ли это меня к генеральному пересмотру всех моих представлений, в том числе эстетических, в том числе моральных? Не следует ли мне по крайней мере допустить, что я заблуждался в своих достижениях и предсказаниях, и стать со своей критикой очень сдержанным, со своими суждениями очень осторожным?

Это сомнение в самом себе в целом понятно и даже вызывает симпатию. Но от него до первого, еще наполовину против своей воли произнесенного «Хайль Гитлер!» было уже недалеко.

Такие обращенные или наполовину обращенные видимыми достижениями Гитлера в общем не были национал–социалистами; но они были приверженцами Гитлера, верующими в Гитлера. И в апогее всеобщей веры в Фюрера таких немцев было, пожалуй, безусловно больше девяноста процентов.

Неслыханное достижение, почти весь народ объединить вокруг себя, и выполнить это менее чем за десять лет! И выполнить, по существу, не посредством демагогии, но — посредством достижений.