Привыкли думать в категориях противоположности социализма и капитализма. Но правильнее, во всяком случае, по всей вероятности важнее, видеть противоположность социализму в индивидуализме, а не в капитализме, поскольку социализм в эпоху индустриального развития совершенно неизбежно тоже является неким видом капитализма. И социалистическое государство должно аккумулировать капитал, возобновлять и расширять; методы работы и мышления управляющего или инженера при капитализме и при социализме одни и те же, и фабричная работа в социалистическом государстве тоже неизбежно является отчужденной работой; принадлежат ли машины и конвейер, который он обслуживает, частному концерну или являются народным имуществом, для рабочего при его работе в этом нет никакой ощутимой разницы. Но есть очень большая разница — предоставлен ли он после работы самому себе или же перед воротами фабрики его ждет коллектив — можно также сказать: сообщество. Другими словами: важнее, чем отчуждение людей от своей работы — в котором в индустриальной экономике очевидно ни при какой системе нет решающих различий — становится отчуждение людей от своих окружающих. Или еще говоря другими словами: если целью социализма является устранение человеческого отчуждения, то тогда обобществление людей достигает этой цели гораздо раньше, чем обобществление средств производства. Второе возможно и устраняет несправедливость, правда, насколько показывают последние тридцать или шестьдесят лет, за счет эффективности. Первое же устраняет именно отчуждение, а именно отчуждение людей большого города друг от друга, правда за счет индивидуальной свободы. Ведь свобода и отчуждение в такой же степени являются двумя сторонами медали, как и общество и дисциплина.

Будем говорить конкретно. В чём отличалась жизнь огромного большинства немцев в Третьем Рейхе, которые не были отверженными и преследуемыми ни по расовым, ни по политическим основаниям, от жизни в догитлеровской Германии и также в Федеративной республике, но в чём однако она была похожа как два яйца на жизнь в ГДР, это то, что она в наибольшей степени происходила во внесемейных обществах или коллективах, от участия в которых для большинства, независимо от того, было ли членство в них теперь официально–принудительным или нет, невозможно было уклониться. Школьник принадлежал к «Юнгфольк», как в настоящее время в ГДР к Юным Пионерам, молодые люди находили второй дом в гитлерюгенде, как в Свободной Немецкой Молодежи, мужчины крепкого возраста занимались военным спортом в СА или в СС, подобно как в ГДР — в Обществе Спорта и Техники, женщины занимались в Немецком Женском Обществе (аналог: Демократический Союз Женщин), а из кого выходил толк или кто хотел сделать карьеру, тот состоял в партии, прежде в Третьем Рейхе, как в настоящее время в ГДР, не говоря уже о сотнях национал–социалистических (соответственно социалистических) объединений по признаку профессии, хобби, спорта, образования и проведения свободного времени (Сила через радость! Красота работы!). Само собой разумеется, что песни, которые пелись, и речи, которые произносились, были тогда в Третьем Рейхе другими, чем сегодня в ГДР. Но занятия — туризмом, марширование и походы, пение и костры, любительские занятия изготовлением чего–либо, гимнастика и стрельба — их невозможно различить, так же как и чувства защищенности, товарищества и счастья, которые процветали в таких сообществах. Гитлер был в этом вне сомнения социалистом — даже очень успешным социалистом — тем, что он принуждал людей к этому счастью.

Было ли это счастьем? Или же принуждение к этому воспринималось опять как несчастье? Люди в сегодняшней ГДР часто стремятся убежать от своего принудительного счастья; но когда они попадают в Федеративную республику, столь же часто они сетуют на одиночество, которое является оборотной стороной личной свободы.