«Обстоятельства вынуждали меня долгие годы говорить почти исключительно о мире. Только при продолжающемся акцентировании немецкого стремления к миру и мирных намерений было возможно для меня дать немецкому народу … вооружение, которое было необходимо как предпосылка для следующего шага. Само собой разумеется, что такая проводимая в течение многих лет пропаганда имеет также и свои сомнительные стороны, ведь она очень легко может привести к тому, что в головах многих людей установится точка зрения, что нынешний режим идентичен с решением и волей сохранять мир при любых обстоятельствах. Это, однако, не только привело бы к неверной оценке постановки целей этой системы, но это прежде всего привело бы к тому, что немецкая нация наполнится духом, который надолго в качестве пораженчества отнял бы как раз успехи нынешнего режима и он их непременно отнимет».

Витиевато выражено, но достаточно ясно. Открытым текстом это означает, что не только заграница, но и немцы в течение долгих лет вводились в заблуждение его речами о мире. И немцы поверили ему; их желания о пересмотре результатов Первой мировой войны были умиротворены. В 1939 году они вступали в войну не с воодушевлением, как в 1914, а со смущением и подавленностью. Достижения Гитлера в 1933–1938 гг. по меньшей мере наполовину были обязаны также тому обстоятельству, что они воплощались без войны. Если бы немцы осознавали, что они всегда служили только подготовке к войне — возможно, что многие из них все же думали бы об этом иначе; и если бы они это пережили бы лишь позже (в историческом исследовании вряд ли возможно было бы избежать, чтобы не вскрыть этого) — казался ли бы им тогда еще Гитлер одним из величайших деятелей Германии?

Однако имеет смысл направить мысленный эксперимент Феста еще и в другую сторону. Несомненно: при известии о неожиданной смерти Гитлера осенью 1938 года у большинства немцев сначала было бы чувство, что они потеряли своего величайшего государственного деятеля. Но это чувство вероятно продержалось бы лишь несколько недель. Ведь затем все бы с ужасом увидели, что у них нет больше функционирующей государственности — что Гитлер втихомолку разрушил её уже к 1938 году.

Как бы пошло дело дальше? У Гитлера в 1938 году не было преемника, и не было конституции, по которой мог бы быть избран преемник, и не было никаких органов, которые бы имели несомненное право и несомненную силу поставить такового. Веймарская конституция больше не действовала, но она так и не была замещена другой. Поэтому в государстве отсутствовали органы, через которые оно могло дать нового верховного правителя. Возможные кандидаты в преемники опирались каждый на государство в государстве: Геринг на люфтваффе, Гиммлер на СС, Гесс на партию (о которой в этой связи следует заметить, что она, собственно говоря, стала уже почти столь же недееспособной, как и СА); и затем была конечно же еще армия, чьи верховные генералы еще как раз в сентябре 1938 года были почти готовы совершить путч. В общем и целом — государственный хаос, который удерживался вместе и маскировался только личностью Гитлера, и который в отсутствие этой личности безжалостно был бы разоблачен. И этот хаос был созданием Гитлера — если хотите, его достижением; достижением разрушения, которое вплоть до нынешних дней едва ли замечается, поскольку оно в заключение поднялось и погибло в еще более всеохватывающем разрушении.

Ранее при рассмотрении жизни Гитлера мы натолкнулись на довольно чудовищный факт, что он свой политический график подчинил своей личной ожидаемой продолжительности жизни. Теперь же мы натолкнулись (совершенно с другого направления) на нечто подобное: именно, что он способность функционирования государства осознанно разрушил в пользу своему личному всемогуществу и незаменимости, и именно с самого начала.