Было ли это объявление войны скрытым призывом о помощи? В декабре 1941 выяснилось не только то, что в последующем ходе войны подтвердилось: что Россия со своим более чем двухсотмиллионным населением просто–напросто сильнее Германии с её восьмьюдесятью миллионами, и что эта преобладающая сила должна проявиться в будущем. События в декабре предвещали казалось еще нечто, что тогда пока еще (не в последнюю очередь благодаря силе воли Гитлера) было избегнуто: немедленную наполеоновскую катастрофу при двойном воздействии русского наступления и русской зимы. В свете этой возможности можно представить себе, что Гитлер теперь как раз хотел вызвать англо–американское вторжение на Западе, чтобы проиграть войну по крайней мере против западных держав, от которых побежденная Германия могла надеяться на мягкое обращение. Но против этого говорит то, что тремя годами позже, когда дело действительно зашло столь далеко, что у Германии был только выбор — принять ли смертельный удар лучше на Западе или на Востоке, Гитлер сделал противоположный выбор — о чем еще пойдет речь в главе «Предательство». Против этого говорит также то, что Гитлер точно знал состояния мобилизации и вооружения американцев: зимой 1941–42 года западные державы при всем желании еще не были готовы к вторжению, причем американцы еще менее, чем англичане. Или Гитлер надеялся, что создание американо–англо–русской коалиции, которая могла быть только весьма противоестественной коалицией, посеет раздор среди его врагов? Верил ли он в особенности, что как раз Америка с Россией очень скоро вступят в борьбу, которую он тогда смог бы использовать, чтобы вытащить голову из петли? Это было бы в положении, в котором «победа была более недостижима» хотя и умозрительным, но вообще–то не совсем нереалистическим соображением. Россия и Англия / Америка действительно в дальнейшем ходе войны несколько раз серьезно спорили друг с другом: в 1942 и в 1943 — о «втором фронте в Европе», в 1943 и в 1944 — о судьбе Польши, и наконец, в 1945 году о Германии (причем конечно же Англия Черчилля была гораздо более упрямым спорщиком, чем Америка Рузвельта). То, из чего позже выросла «холодная война», подготавливалось в целом уже во время Второй мировой войны, и даже в 1941 году не нужно было иметь дара пророчества, чтобы рассчитывать на такое развитие событий. Только вот Гитлер, когда эти события наступили, не сделал ни малейших усилий, чтобы их использовать. Сепаратный мир с Россией на базе статус–кво, заключить который потенциально можно было бы в 1942 и даже в 1943 году (поскольку русские в одиночку, истекая кровью из тысяч ран, несли почти всю тяжесть войны и напрасно взывали об открытии «второго фронта в Европе»), Гитлер всегда отвергал. Возможность же мира на Западе он утратил из–за ужасных преступлений как раз в годы после 1941.

При поиске мотивов непонятного объявления войны Гитлером Америке используются предположения, потому что сам он не раскрыл своих мотивов. Это объявление войны не только является самой непостижимой из ошибок, которыми он в 1940 и 1941 годах почти уже полную победу превратил в неминуемое поражение; это было также и самое единоличное из его единоличных решений. До того, как он высказал его перед собранным для этой цели заседанием рейхстага, он не говорил на эту тему ни с кем: ни с генералами своего военного окружения, с которыми он с начала войны с Россией проводил большую часть дня; ни со своим министром иностранных дел; тем более и не со своим правительством, которое он ни разу более не собирал с 1938 года. Но перед двумя иностранными посетителями, датским министром иностранных дел Скавениусом и хорватским министром иностранных дел Лорковичем он уже 27‑го ноября (когда русское контрнаступление вовсе еще не начиналось, а только лишь было остановлено немецкое наступление на Москву) вел странные речи, которые были записаны.