Это решение нельзя точно датировать, и оно также не было вызвано каким–то определенным событием. Можно быть уверенным, что в начальные годы политической карьеры Гитлера его еще не было. Тогда Гитлер был еще удовлетворен тем, что стал оратором на выборах, «барабанщиком» национального движения пробуждения. У него еще было уважение перед поверженными важными людьми кайзеровского рейха, которые тогда собрались в Мюнхене и вынашивали имперские планы самого различного вида, особенно перед генералом Людендорфом, который в последние два года войны был главой немецкого военного руководства и теперь фигурировал как непризнанная центральная фигура всех мятежных правых движений.

При более близком знакомстве это уважение исчезало. К осознанию надежного господства над массами, которым он ни с кем не делился, у Гитлера постепенно присоединилось чувство политического и интеллектуального превосходства над всеми мыслимыми конкурентами. Когда–нибудь к этому должно было прибавиться и еще одно знание — вовсе не само собой разумеющееся — что в этой конкуренции речь идет вовсе не только о дележе постов и иерархии в будущем правом правительстве, но в действительности о никогда доселе не существовавшем: положении всемогущего, не ограниченного никакой конституцией или разделением властей, не связанного никаким коллегиальным управлением диктатора навсегда.

Здесь становится заметным тот вакуум, который оставило исчезновение монархии и который не могла заполнить Веймарская Республика, поскольку она не была принята ни революционерами ноября 1918, ни их противниками, но оставалась, по известному меткому выражению, «республикой без республиканцев». В начале двадцатых годов появилось мнение, в котором было, говоря словами Якоба Буркхардта, «стремление к чему–то такому, что подобно прежней власти, будет непреодолимо» и которое «работало на кого–то». И не только лишь в качестве замены утраченному кайзеру большая часть нации с нетерпением ждала «кого–то», но и еще по другой причине: от тоски по проигранной войне и от беспомощной злобы против воспринятого оскорбительным навязанного мирного договора. Поэт Штефан Георге выразил широко распространенное настроение, когда в 1921 году он пророчески писал:

Ну прямо как про Гитлера сказано! Даже «истинный символ», а именно свастика, уже десятилетиями украшала (разумеется, без антисемитского подтекста) книги Штефана Георге. И более позднее стихотворение Георге, написанное в 1907 году, действует как раннее видение Гитлера:

«Человек! Деяние! Столь томящийся народ и верховная власть. Не надейся ни на одну из этих канцелярских крыс! Возможно тот, кто долгие годы сидел при них, спит в их застенках: поднимись и сверши дело» .

Маловероятно, что Гитлер знал стихи Георге, но он знал широко распространенное настроение, которое они выражали, и оно на него действовало. Тем не менее, решение самому быть тем «человеком», которого все ждали и от которого они ожидали чуда, без сомнения требовало определенной первобытной отваги, которой, кроме как у Гитлера, и тогда и потом не было ни у кого. В первом томе «Майн Кампф», надиктованном в 1924 году, это решение обосновывается как полностью созревшее, и при основании партии заново в 1925 году оно в первый раз было формально осуществлено. В новой НСДАП отныне и навсегда была теперь только одна воля: фюрера. То, что решение быть фюрером позже было воплощено в гораздо более широких рамках, в плане внутреннего политического развития Гитлера является гораздо меньшим скачком, чем предыдущее решение — вообще отважиться на это.

Между тем прошло (в зависимости от того, как считать) шесть, девять или даже десять лет — ведь полного всесилия никому не подотчетного «фюрера» Гитлер достиг даже не в 1933 году, а лишь в 1934, со смертью Гинденбурга — и было Гитлеру сорок пять лет, когда он стал Фюрером.