— Но простите меня, ваша светлость, так же ли у вас с… с… другой леди?

— Нет другой леди, — сухо отрезал король. — Только королева. — Каким образом у него мог быть еще кто-то, если он стремился обладать только ею — этой миниатюрной темноволосой дочерью кентского рыцаря?

— Я понимаю.

Доктор Кромер задумчиво теребил пальцами бороду. Он впервые в жизни оказался в таком щекотливом положении. Одно неверное слово — и можно закончить свои дни в Тауэре, но, несмотря ни на что, он должен выполнять свои обязанности врача по отношению к своему пациенту, будь это пахарь или король.

— Ваша светлость, — снова попробовал он, — а бывает все, как надо, когда ваша светлость… ээ… возможно… ээ… помышляет об этом?

— Помышляю? — непонимающе повторил Генрих.

«О, Боже, как он может быть таким бестолковым?» — подумал Кромер.

— Думаете… приятные мысли.

«Теперь он должен понять меня, просто должен!»

— О, понимаю!

Генрих ухмыльнулся, глядя на него. Он мог быть очень привлекательным, совсем по-мальчишески, когда хотел этого.

— Да, доктор Кромер. Все в порядке со мной в такие минуты. И также, когда я целую… одну особу.

— Тогда, Ваша Светлость, я боюсь, что причина кроется в Ее Светлости. Прошу прощения, Ваше величество, но я обязан говорить правду.

Какое облегчение после выговоренного! И еще большее облегчение чувствуешь, видя улыбку короля.

— Значит, я не потерплю неудачи, если «одна особа» даст свое согласие?

— Вам не нужно этого бояться, Ваша Светлость.

Но как мог предположить Генрих, что «одна особа» будет из года в год томить его ожиданием. И вот теперь он будет лежать в своей огромной постели и молиться о том, чтобы ночью, когда она наконец окажется рядом с ним, он был бы в состоянии совершить то, о чем так безудержно мечтал. Обладать ею — страстно, грубо отплачивая ей за то, что она тысячу раз отказывала ему. Будь он менее щепетильным, он попросил бы снадобья у доктора Кромера или даже у этого знахаря Захария — внебрачного сына Говарда. Но, сделав так, он объявил бы всему миру, как близка его желанная цель — обладание его возлюбленной Анной. Но он слишком любил ее, слишком лелеял, чтобы допустить даже намек на подобные сплетни. Он должен верить во все, что было для него священным, и пусть Бог простит его, но самым сокровенным была любовь к Анне.

Она после окончания церемонии попросила своих служанок освободить ее от парадных одежд и теперь лежала в своей постели только в белых нижних юбках, ярко-красная мантия — такая прекрасная, но такая тяжелая — лежала в стороне. Ей хотелось закричать: «Как это — лежать нагой рядом с мужчиной? Скажите мне правду?»

Но разве она могла это сделать? Она, представляющая собой будущее Англии. По милости Божьей, если ей хватит мужества, и сегодняшняя церемония не станет предвестником полного провала. Разве могла она говорить об этом с кем-либо из своих фрейлин?! Но, когда Роза Вестон задвигала тяжелые занавеси на окнах в ее спальне, она пересилила себя и решила все-таки заговорить, хотя это было совершенно не в ее характере.

— Мадам Вестон, однажды вы сказали мне, что нежно любите Фрэнсиса.

— Да, госпожа маркиза.

Она почувствовала напряженность в ответе и в который раз подивилась своей неспособности сближения с особами своего пола.