|
Фрэнсис затаил дыхание. Этот шедевр да Тревизи никогда еще не казался ему таким прекрасным. Привратная башня устремилась в ночное небо; стекла многочисленных окон искрились, точно грани кристалла; величественные очертания западного и восточного крыла исчезали из виду, словно уходя в бесконечность, витражи Большого зала горели огнем, зажженными тысячей радуг; кирпичи янтарного цвета, причудливые украшения, лепные фронтоны блестели, переливаясь, как ртуть. Никогда замок не выглядел более изящным, никогда не будил так воображение, как сейчас — превращенный магической силой луны в замок бессмертных богов, в обитель фей. Мысли о феях воскресили в голове Фрэнсиса образ Жиля: подстриженные «под горшок» волосы и улыбка до ушей, бывшие неотъемлемой частью его жизни в детстве, прыжки и кульбиты, проделываемые с таким желанием угодить. Теперь он лежит, один Бог знает где, уставившись в небо пустыми глазницами, и его кости давно обглодали черви. Он верил в существование невидимых людей, в магическую силу карбункула, который благословила женщина из Солсбери. Но волшебная сила этого камня похоронена на дне моря, и у Фрэнсиса больше нет защиты.
Он поднял глаза и опять взглянул на замок. Сейчас луна скрылась за облаками, и здание оказалось в тени. При таком необычном освещении казалось, что оно пришло в упадок и лежит в руинах, заброшенное и одинокое. И Фрэнсис, никогда особо не заботящийся о том, что его ждет впереди, почувствовал внезапное мучительное беспокойство за судьбу отцовского замка и людей, которым предстоит здесь жить в будущем. В призрачном свете луны ему почудилось, Что он видит двух девушек, пробегающих под аркой Привратной башни, и слышит, как они смеются и окликают друг друга. — Подожди меня, Мелиор Мэри. — Тогда поспеши, Сибелла, нам надо найти брата Гиацинта. Их слабые голоса отзывались эхом. Он протер глаза, и девушки, естественно, исчезли, однако конь под ним забеспокоился, как будто почуял что-то. Фрэнсис пришпорил коня и поехал вперед. Близилась полночь, и, как обычно, все домашние уже спали. Только сонные слуги, которые должны были впустить его в дом, бодрствовали, ожидая его приезда. Он прошел по погруженному в сон большому замку, совершенно один, держа в руке зажженную свечу. Что-то подтолкнуло его, и он дошел до конца Длинной галереи и какое-то время стоял там, глядя в окно, а потом повернулся и пошел в свою спальню. И в тот момент он услышал плач и понял, что это Жиль. И хотя Фрэнсис любил шута, когда тот был жив, мертвого его он боялся. Фрэнсис остановился как вкопанный, и волосы у него на голове встали дыбом. — Почему ты плачешь? — спросил он громко. — Что случилось? В ответ раздались такие печальные рыдания, что Фрэнсиса охватило предчувствие неотвратимо надвигающейся опасности, и ему стало страшно. — Господи помилуй, — сказал он. — Я боюсь. Уходи, Жиль. Во имя Пресвятой Богородицы, уходи. Внезапно плач прекратился, и наступившая тишина оглушила Фрэнсиса. Он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, и понял, что это шут пытается его успокоить. К стыду своему, он бежал, не оглядываясь. Вот так, обливаясь потом от страха и тяжело дыша, Фрэнсис оказался в спальне, где спала его жена, которую он не видел четыре месяца и которой так позорно изменял. А он-то надеялся произвести приятное впечатление, искупить свою вину и восстановить утраченную репутацию. Роза сразу проснулась и спросила: — Кто здесь? Убедившись, что она не испугалась, он произнес в темноте: — Это Фрэнсис, милая. Я приехал прямо из Гринвича. Ее Светлость неожиданно предоставила мне отпуск. Все еще не до конца проснувшись, она сказала: — Очень мило с ее стороны. Это правда ты? Он засмеялся, и радостная простота этого вопроса воскресила в нем забытую легкость, которую он прежде всегда ощущал в ее присутствии. |
