И третий факт, хотя и наименее важный, состоял в том, что прошлой ночью пропал Марк Сметон, и, когда, разыскивая музыканта, зашли к нему, то обнаружили, что все вещи, включая лютню, беспорядочно разбросаны по комнате, как будто он может вернуться в любой момент. Норрис предположил, что музыкант уехал с каким-то секретным поручением и вернется утром, но, взглянув на трибуны, не обнаружил там никаких признаков его присутствия. Юный Вестон, напротив, вернулся из отпуска и, похоже, был доволен жизнью. Заметив, что Генри смотрит на него, он весело помахал ему и широко улыбнулся. Норрис улыбнулся в ответ, опустил забрало и направил свою лошадь туда, где стоял его оруженосец, держа наготове копье. Турнир вот-вот должен был начаться, и его противник, лорд Рочфорд, был уже на своем месте.

Норрис сам не понимал, почему он, проезжая мимо трибуны, посмотрел на королеву. Возможно, по своей давней привычке украдкой бросить взгляд на объект своей любви — привычке, которой он не изменил, несмотря на помолвку с мадам Шелтон. Как бы то ни было, он сделал это, и сквозь щель своего забрала увидел, что Анна смотрит на него и улыбается, и бросает ему свой носовой платок, чтобы он носил его как знак ее благосклонности. Он взглянул на Генриха и увидел, что на его лице появилось безжалостное и злобное выражение, и в его взгляде читалось раздражение, граничащее с ненавистью. Носовой платок оказался на острие копья Норриса прежде, чем он успел сообразить, что этот странный, традиционный жест привел в ярость Генриха Тюдора.

Поединок прошел блестяще. Норрис сбросил Рочфорда с седла, не причинив ему вреда. Затем выходили другие участники турнира, они разили друг друга сверкающими копьями и звонкими мечами. Король, казалось, опять пришел в хорошее настроение, смеялся, приветливо хлопал в ладоши, однако когда турнир закончился, он резко встал, сказал Анне только одно слово: «Прощай» — и сел на коня. Дворяне из его свиты тоже вскочили в седла, и кавалькада приготовилась ехать в Уайтхоллский дворец.

Фрэнсис оказался почти в хвосте и не мог не видеть, как король отозвал Генри Норриса в сторонку и их лошади остановились под деревом. Проезжая мимо них, он, как бы ненароком, оглянулся и, к своему удивлению, заметил, что Норрис стал белым, как полотно. Казалось, его сейчас стошнит. Король наклонился вперед и что-то тихо ему говорил, держа его за локоть. Глаза Генриха сверкали, как угли. И хотя Фрэнсис не мог расслышать ни слова, его охватила тревога, и он почувствовал, что в животе у него похолодело. По тому, как эти люди ведут себя друг с другом, как они держат головы, как напряжены их спины, было видно, что это не обычная размолвка между монархом и человеком из его свиты. Рискуя навлечь на себя гнев короля, он вытянул шею, чтобы взглянуть еще раз, и удивился, увидев, что Норрис странно стоит в окружении группы людей, как будто его арестовали, а Генрих скачет прочь. Проезжая мимо своих удивленных и испуганных спутников, король пришпорил коня с выражением злобного удовлетворения на лице и рявкнул:

— Ну-ка, джентльмены, поторопимся в Лондон.

В Норфолкском лесу Захарий поднял сумки с собранными им цветами и травами и резким движением перекинул их через седло. Яркие краски дня едва начали блекнуть, и он знал, что в это самое время в Гринвиче над головой Анны Болейн стали сгущаться тучи. Если он будет ехать всю ночь напролет, то к утру доберется до дворца и сможет сыграть свою роль в жестоком финале этой драмы.

Фрэнсис устремил на Уильяма Бреретона взгляд, полный ужаса.

— Не могу поверить, — сказал он.

— Христа ради, тише. Говорю тебе, что это правда.