Люси внезапно притихла. Сорок пять шиллингов представляли собой уйму денег, которых вполне достаточно для покупки дорогой ткани, по меньшей мере на целое платье, но внутри у нее что-то ныло. Она вспомнила выражение лица Фрэнсиса, его дрожь, возбуждение и огромный восторг ею. На мгновение ей показалось, что она продешевила. Затем она подумала: «Но я оказала ему большую услугу. Я сделала из мальчика мужчину, и, во всяком случае, он станет восхищаться мною в новом платье, которое я сошью на выигранные деньги!» Как просто успокоить совесть, если знаешь способ для этого. Она спросит, какой его любимый цвет, и платье будет именно такого цвета. Все снова стало прекрасным. Она победоносно улыбнулась Элизабет и протянула ладонь за деньгами.

В личных покоях короля шесть камергеров, четыре камер-лакея и паж ожидали возвращения Его Светлости. В тот день он уехал верхом с небольшой группой придворных, поэтому его личная свита собралась там, чтобы приветствовать его, когда он стремительно вошел в дверь, сопровождаемый только Генри Куртнеем, маркизом Экзетерским, который был не только кузеном короля, но и его другом детства.

Куртней быстро окинул взглядом собравшихся. Они могли считаться высочайшими особами в стране — или высочайшими любимцами короля, — но тем не менее подчинялись ему. Он не потерпит небрежности в одежде, личной нечистоплотности, а уж тем более трений между ними. Служба в личных покоях короля считалась огромной привилегией, но маркиз железной рукой управлял ими. Его единственного намека королю было достаточно, чтобы человек исчез навсегда.

Фрэнсис разогнулся из поклона, которому практиковался до боли в спине несколько месяцев — с того момента, когда король впервые пригласил его ко двору, — и поймал устремленный на него немигающий взгляд Экзетера. В мозгу Фрэнсиса мелькнула мысль, что с помощью неведомой силы маркиз вызнал, что весь день он провел в постели Люси, и крайне не одобряет это. Он почувствовал, как краснеет, начиная с шеи. И в этот момент ему на помощь пришел король.

— Ба, да это юный Вестон! — сказал он. — Когда вы прибыли?

— Вчера, Ваша Светлость.

— Ну и как вы устроились?

— Очень хорошо, Ваша Светлость, — окончательно покраснел Фрэнсис.

Гарри Норрис подумал: «Значит, леди Люси выиграла пари. Какие же распутницы эти девчонки!»

— Прекрасно, — произнес король. — А теперь — обедать!

В последние годы старая традиция, когда все живущие при дворе ели вместе с королем в зале, отмерла. Генрих сам постановил, чтобы придворные питались в своих апартаментах, а сам всегда ел в своих личных покоях с персональными слугами — такой обычай ему нравился намного больше, — используя зал только для банкетов, балов-маскарадов и приемов государственной важности. Он чувствовал себя естественнее в личных покоях: сбрасывал сапоги, слушал музыкантов и певцов играл и пел сам. И когда пел любовные песни, то мог уноситься мысленно далеко в Кент, в Геверский замок, к Анне, и казалось, что каждый звук лютни произносит ее имя. И если выражение его лица смягчалось от любви, то только его личным слугам было дозволено видеть это, а каждый из них поклялся подчиняться указаниям маркиза Экзетерского: «Вам надлежит не проявлять любопытства в делах, касающихся Его Светлости».

Если ему было не до музыки, имелись другие развлечения. Иногда он сидел, откинувшись в кресле, и слушал болтовню Уилла Сомерса: порой они играли в карты всю ночь напролет, проигрывая или выигрывая огромные суммы. И сегодня ночью король пожелал играть в «империал» и в кости.

— Вы играете в империал, юный Вестон?

— К сожалению, нет, Ваша Светлость. Я знаю только детские игры, в которые я играл дома.

— Тогда вам пора научиться.