|
И вот уже показался знакомый фасад.
«Желтый сарай», хе-хе.
Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа, выкрашенный в тот самый жизнерадостный канареечный цвет, который резанул мне глаза еще с противоположной стороны улицы. Как будто психушку покрасили, ей-богу.
Длинные ряды одинаковых окон-глазниц. Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом — потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:
«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго».
Я нырнул в боковую калитку.
Навстречу из сторожки, шаркая стоптанными сапогами, вышел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритым подбородком. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти Сени.
Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…
— Опять? — буркнул он. — А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!
Спиридоныч схватил меня за тощий локоть и потащил внутрь. Мы углубились в гулкие, холодные коридоры, и в нос ударил концентрированный дух казенного заведения.
А через минуту он уже втолкнул меня в «лазарет», в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.
Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не проговорка Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.
Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.
— Ну-с, показывать, что у нас тут?
Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.
— Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? — зашипел он, разглядывая рану. — Кто это делал? Палач? — И повернулся к Спиридонычу: — Воды! Шнель! И тряпку!
Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.
— Голова кружится? Тошнит?
— Нет, — ответил я коротко.
Он удовлетворенно кивнул.
— Гут.
Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучим.
Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не дернуться.
— Шайсе! — выругался немец себе под нос и наложил повязку.
— Ничего страшного. Удар. Жить будет, — вынес он вердикт, обращаясь к Спиридонычу.
Потом аккуратно сложил свои инструменты в блестящий саквояж, кивнул мне, как взрослому, и вышел.
Меня выпроводили из лазарета и толкнули в спину по направлению к двустворчатой двери, над которой красовалась надпись: « Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола».
Скрипнув петлями, створка распахнулась, и я шагнул в гул и смрад.
Нда-а-а… Это вам не Рио-де-Жанейро.
Казарма. Голимая казарма.
Пространство огромное, с высоченными потолками, гулкое. Стены выкрашены в те самые убогие «казенные» цвета: до уровня моего роста — густая коричневая масляная краска, исцарапанная и затертая сотнями плеч, выше — грязноватая побелка. Под потолком — ряд высоких окон, нижняя половина которых забрана прямой чугунной решеткой. Небо отсюда видно только маленьким серым клочком. Тюрьма, не иначе.
В дальнем углу, под огромным темным образом Александра Невского, теплилась лампадка.
Я стоял на пороге этого казенного мира и вдыхал терпкий дух десятков немытых мальчишеских тел.
Внутри расположилась толпа разновозрастных «воспитанниковъ мужского пола». Рыл этак в сорок, все в одинаковых казенных курточках и шароварах. |