|
Другой кусок уходил в уплату карточного долга. Понятно. Здесь это не просто еда. Это валюта.
Ко мне подкатился сопляк лет десяти с хитрыми, как у мышки, глазками.
Бяшка, вспомнил я.
— Сень, а Сень, — прошипел он, пряча руку под столом. — Махнемся?
И разжал потный кулачок. На ладони лежали два кривых, ржавых гвоздя.
— Прекрасное предложение, — прокомментировал я ровным голосом. — И какой нынче курс гвоздя к хлебу?
Мальчишка завис, хлопает глазами — сложное слово «курс» до него не дошло, — и ушел на поиски более сговорчивого.
Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.
— На три куска спорим, что выпью! До дна! — багровея от азарта, ревел спорщик.
Три куска хлеба — целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.
Я смотрел на этот театр абсурда с холодным любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.
Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Хмырь закашлялся, подавился, но не сдался. Их Колизей, их Суперкубок.
Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.
Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая оловянная миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывал свой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.
— Тебе не надо, — ухмыльнулся он, и его свита тихо гыгыкнула. — Зубы могут выпасть.
Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.
Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Слабый — смотрит. Закон джунглей.
Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас…
Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он — крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?
Я подошел и громко, отчетливо сказал:
— Не наелся?
Жига застыл с куском хлеба на полпути ко рту. Гогот затих. Все головы повернулись ко мне. В глазах застыло изумление.
— Что ты сказал, Сенька? — медленно переспросил Жига, опуская руку.
— Говорю, своей порции мало? У мелких отбирать — много ума не надо, — спокойно посмотрел я ему в глаза.
Лицо Жиги потемнело. Он медленно положил хлеб на стол и поднялся. Стоя парень оказался на голову выше меня и вдвое шире в плечах.
— Ты, я гляжу, и правда смерти ищешь, падаль.
И сделал шаг ко мне. Но я не двинулся, даже зная, что в драке он сломает меня за десять секунд. Мое тело — дохлятина.
Значит, драки и не будет.
Я приподнял подбородок и, глядя поверх плеча Жиги, прокричал в сторону двери, где топтался дежурный дядька:
— Спиридоныч!
В трапезной повисла мертвая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Все замерли, даже Жига застыл на полпути, как будто не веря своим ушам.
В дверях, кряхтя, появился Спиридоныч.
— Чего орешь?
— Жигарев у младшего хлеб отбирает, — спокойно и громко доложил я.
Спиридоныч устало перевел взгляд с меня на Жигу, на плачущего мальца. Он, понятное дело, плевать хотел на наши разборки. Но ему нужен был порядок.
— Опять ты, Жигарев? А ну, отдал мальчонке хлеб и сел на место! Чтоб тихо было!
Лицо Жиги залила багровая краска, кулаки сжались. |