Камилла задумалась. Вернее, не столько задумалась, сколько застыла. Застыла, поникла, размякла… Вдруг ей захотелось плакать.

— Сначала окружила себя нахлебниками, а теперь расстраиваешься, что никто не хочет есть у тебя с руки, — изобличила она себя. — Ты сама внушала Киллеру и этому пушистому котенку, что они свободны!

Камилла со злости швырнула вилку на стол, и она со звоном ударилась о тарелку.

Камилла поднялась из-за стола и вышла из кухни, на мгновение задержалась в коридоре, повернула в свою комнату, войдя в которую закрыла дверь, подошла к комоду, посмотрела на себя в зеркало…

Она не увидела себя, она не увидела ничего.

Невзирая на смену местоположения, невзирая на предпринятые действия, она продолжала думать о Пите, о мальчиках, о Киллере, о котенке. И еще она думала о близящейся грозе и о том, как давно не испытывала страха за других.

Все это время в ней работал разрушительный страх перед прошлым, страх, в мельчайших деталях воспроизводящий все переживания того рокового вечера. Только это занимало ее с момента гибели Роберта.

И впервые за столь долгий срок она осознала, что тревожится из-за грядущего и из-за живых. И еще она не находила ответа на вопрос, как ей быть, что следует предпринять, чтобы унять этот страх.

Она перевела взгляд на окно. Да, предчувствие ее не обмануло. Она увидела Киллера. Камилла побежала на кухню и распахнула дверь со словами:

— Завтрак! Где ты бродишь, бездельник? Ах! — воскликнула она, увидев пушистого, вернее, пушистую, как она выяснила это на днях. — И ты соизволила вернуться, мисс Неженка… Неженка, — задумавшись, повторила она и подытожила: — Неплохое, кстати, имя — Неженка. Так тебя и буду звать. Заходите оба. Надо бы вам проделать отверстие в двери, как в других домах.

Семья позавтракала в полном составе, за исключением Вайолет, которая с каждым днем все больше времени проводила в своей оранжерее, экспериментируя и выращивая все более и более капризные растения, на радость редкому покупателю.

Камилла быстро оделась, взяла сумку, проверила содержимое кошелька и объявила залегшим в гостиной четвероногим квартирантам, что спешно отправляется в город, рассчитывая успеть до грозы.

— Чужих не пускать! — предупредила Камилла Киллера и закрыла дверь с другой стороны.

Камилла не вполне сознавала свои планы, но, проезжая мимо салона красоты, притормозила и вошла внутрь. В первые часы после открытия мастера скучали, потому и обрадовались нечаянно забредшей посетительнице и обслужили в полном объеме — так, что она вновь почувствовала себя жительницей исторической части Бостона с присущим ей аристократическим снобизмом.

Через два часа Камилла уже целенаправленно входила в бутик, затем в другой, постепенно обрастая от двери к двери объемистыми пакетами с марками известных фирм. В шкафах Камиллы одежды всегда хватало, но она не могла смотреть платья без того, чтобы не сглотнуть слезное воспоминание о пережитом. И только теперь она осознала, сколь необходимы ей новая красивая одежда и обувь.

Не все пакеты уместились в багажник автомобиля, часть их она бросила на заднее сиденье.

В новом платье, в новых туфлях, с новой сумочкой и новой же прической, с неотразимым маникюром и обворожительным макияжем, спрыснувшись головокружительными духами, Камилла направлялась к дому Пита.

Он требовался ей немедленно. В идеале — тет-а-тет.

Камилла уверенно въехала на его двор и припарковалась возле дверей его гаража. Она отстегнула ремень безопасности и приоткрыла дверцу своей машины. Ее новенькая элегантная туфелька лишь коснулась асфальтового покрытия, как дверь дома Макдуглов распахнулась и на крыльце появился Саймон.

— Привет, Камилла! — крикнул он и насторожился.